#Криптоирония #metaverseOffTop #cryptomeme

Морковин: Черт... Что-то мне совсем хреново...

M: Да? А я вижу, ты секунд пятнадцать смотрел на меня таким пустым и бездонным взглядом, я даже испугался... На секунду даже заподозрил, что ты сейчас кинешься на меня... Ха! Да ты не менее странный парень, нежели я или Бог. Все точно хорошо?

Берсерк: Не уверен.... Мы... Точно уже не во сне? Что все это значит?

M: Понятия не имею, ответов ни у кого нет. Те же, кто пытаются отнять у нас творческую волю, всеми правдами и неправдами будут убеждать тебя в обратном. Такие пиздаболы хуже и опаснее мудачков с глубинно мистическим складом ума. Может тебе воды хотя бы попить? Ты весь бледный. Как же ты будешь меня интервьюировать?

Берсерк: Извини... Все нормально... Сейчас мы продолжим... Я словно вспомнил свой давний сон. Это странно. Будто события сна сгенерировались заново. У меня такое бывает...

M: Какое-то внезапное ощущение дежавю? Типо того?

Берсерк : Да... Типо того... Голова гудит. И тошнота.

M: Может быть сигарету или водички все-таки??

Берсерк: Все нормально. Дай мне минуту. Это бывает, ничего страшного...

M: Надеюсь... Неужто мои последние слова так влияют? Да вроде ничего особенного, что способно изменить чей-то мир... Или нет?... Ты плохо выглядишь, резко выбился из колеи будто бы... Знаешь, иногда бывают всякие перепады в состоянии из-за проблем с глюкозой, недостатком живительных веществ, дестабилизаций ферментации, и тогда ты будто теряешь память и видишь за мгновение падение целых империй и захваты планетарных территорий враждебно настроенными существами. Я как-то себе вены передавил сильно во время снижения артериального давления, увидел что-то типо формирования молекул где-то под земельной почвой, потом еще что-то вроде окаймляемой солнечными дождями детской площадки... И было еще расплывчато страшное нечто, но как уже сказал, в этом состоянии ты достигаешь предела беспамятства, поэтому запоминаешь только клочки видений. Вот так вот. Но точно знаю, что то, что я забыл - это было рождение и смерть вселенной, а может быть более страшное и непостижимое, только вот разглядеть это в дебрях памяти мне никак уже не удастся... Может быть. Ты уже лучше?

В голове М. попутно говорению воспроизводится совершенно иная речь:

[...что-то вроде окаймляемой солнечными дождями детской площадки... И было еще что-то расплывчато парящее, но как уже сказал, в этом состоянии ты достигаешь предела беспамятства, поэтому запоминаешь только клочки видений. Но сумрачно припоминаю, что то, что я забыл - это был искусно спроецированный иллюзиями дневного света безлюдный пляжный ландшафт, ирреально-призрачный, шаткий, пьянящий до невозможности, сотканный из образов пустынной фантасмагории, и еще незримо но постоянно усыхающий в подрагивающем электрошуме прозрачности, только вот разглядеть обесцвечение в дебрях памяти мне никак уже не удастся... Может быть. Местами казалось, что внутри этого опьяняющего сказочного миража нет никакого места понятию времени, приблизительно похожего на то время, соотносимое с нашим собственным линейным восприятием реальности. Складывалось сумрачное ощущение нахождения ЗЛА за усыпляющими дневными шторами. Полагаю это был просто фантастический пленяющий пейзаж пустоты. Возможно]


Берсерк: Я словно пережил события своего ночного сна. Нет, я словно увидел этот сон наяву, он стал неотделимой частью всего. Это очень странно... Может у меня правда совсем уж потускнела психика от этих бесед и бессонницы... Ладно, вроде ничего смертельного, но чувство слишком непривычное, не могу привыкнуть к такому... Блядь... Случается иногда и пугает меня до усрачки. После таких переживаний примешь за факт свое нахождение в матрице или какой-либо иной симуляции окружающего мира.

M: Ой, что ты... Это все чистая нейрофизиология. Не думаю, что ты... Сошел с ума. Конечно, человеческий организм - это вместилище бесконечно загадочных химических процессов и таинственных пересекающихся состояний сознания, посему в любое мгновение может произойти нечто непредсказуемое, что можно счесть за состояние духовного просветления, небесное схождение божественной манки, сумасшествия. Мне кажется, что у тебя просто дофига стрессовых ситуаций было в жизни... Не думаю, что что-то серьезное. Хотя в целом может быть предвестником сдвига по фазе или результатом его постепенного нарастания. Сумасшествие же в целом - это вещь тоже весьма странная и пугающая. Не постигнешь - не узнаешь. Да, бессонница - это ад наяву, мои самые странные и пугающие помутнения и трипы у меня случались от комбинации бессонницы и плохого питания... Видел призраков, стекающую из углов оконных старых рам эктоплазму. Ну, тогда я почему-то явно представлял или видел под весом какого-то призрачного ощущения, что это самая настоящая эктоплазма сжижается из углов квартиры. Да уж, бывает всякое в жизни... Выпей воды. А то на тебя смотреть больно. И не переживай ты так. Давай я тебе что-то расскажу еще, тебе наверняка полегчает, вот увидишь...

Берсерк: Да дело в том, что у меня все слилось в какую-то бессвязицу... Чувство, будто реально твои слова сказались на мне... Да пофиг.

M: Уж извини, не хотел. Возможно, виноват. Не знаю, чего тебе там могло привидеться в тридесятой прослойке искаженной перцепции. Не могу знать. Каюсь! Согрешил, испортив психику доблестного работника ФБРР...

Берсерк: Говорю же, проехали уже. Фух... На чем мы там остановились вообще? Последние слова твои как-будто бы совсем забыл...

M: Нууууу, я толкал очень длинную и интересную телегу, всякие там мысли свои, так что жаль, если ты был не здесь... А может быть ты все понял, поэтому так прихватило, что ты все забыл)

Берсерк: Окей, ладно. В любом случае, все твои слова записались, потом переслушаю, если что. Давай перейдем к следующей теме. У меня еще немного кружится голова, но ничего... Думаю, сейчас пройдет.

M: Понимаю. Не будем торопиться. Приди в себя пока. А вообще мои последние слова были про Влебедева... Я не рассказывал тебе про Влебедева еще. Признаюсь, это моя любимая история из жизни. Самая любимая.

Берсерк: Окей, можешь начинать... Только без философских перегибов и усложненных длинных концепций, пожалуйста. Более плавно, а то я и так скоро с ума сойду... Как перо, падающее на водную гладь. Без хитросплетенных сложностей языковых конструктов...

M: Я попробую, но ничего не обещаю... Хотя раз уж сам Берсерк из ФБРР просит... У него ведь головушка приболела от словленного бэдтрипа...

Берсерк: Да, прошу. Я тебя слушаю. Можешь начинать... А я пока закурю и вправду.

M: Начну с самого начала. Я выпил за тридцать минут до сна чай Те-Гуань-Инь..

Берсерк: Это история про Влебедева?...

M: Да, я же сказал, что начну с самого начала, тут важна каждая деталь того времени.

Берсерк: Окей, не перебиваю, мифотворец...

M: Так вот, заходя издалека, я выпил чай Те-Гуань-Инь и лег спать, и в ночь перед тем, как мы настигли Артемия, мне приснился очень странный интересный сон...

Берсерк: Очень издалека...

M: Естественно, так и есть. Это важно, Берсерк. Мне приснился пророческий сон. В нем я шел по сиреневато-розовому пространству, открытому, громадному, свободному и насыщенному свежим небесным кислородом весны, по бокам от меня парили плоские подвижные монолиты черного цвета, сделанные из камня иноземных пород... Подвижность их имела интересный неопознанный интенсивно-плавный плавучий характер, но нас здесь это не так сильно должно интересовать, поскольку каждый сон слишком галлюцинаторен и соткан из пространства других миров. Попробую, конечно, объяснить. Эти монолиты витиевато и непонятно переливались, в них возникали водянистые волны, такие волнистые разводы, которые рождаются в неодолимом течении моря или его спокойствии, разряженном падением в него какого-нибудь предмета... Но, с другой стороны, эти переливы и течения в монолитах были не совсем похожи на текущесть воды, было в них нечто более неосязаемо движимое неким внутренним волнообразным полужелейным сновидческим течением. Это похоже на высокий порог шума, стандартная ситуация, когда децибелы формируют множество окружностей в водной глади, и были в этих округловатостях красно-матовые цвета и вообще всяческие оттенки нейросети, в которой формируются новые цветовые вариации сливающейся почти лсдшной гаммы. В общем, не увидишь - не узнаешь и не поймешь. Я шел неопределенное количество времени, окруженный по бокам этими невероятно величественными левитирующими монолитами, экзоархитектурой сновидического простора, а в громадности неба расстилалась дымчатая чернота, такой зимний поток черного воздуха, сливающегося с розоватой глазурью облаков, который обычно можно наблюдать в зимнее или осеннее время года, но по ощущениям это все же была весна. Вся эта розовость небесных форм была похожа на развод ластиком по бумаге, появляющийся от трения грифельных каракуль карандаша, поскольку нежные оттенки розовых пространно длинных облаков сливались с черно-серыми клубами дыма в просторе белесого неба. Такого рода стертость, если понимаешь о чем я. И всерозовость наверху сливалась с общей гаммой опьяняющей сиреневатости и розоватости. Весьма галлюциногенно. В общем, я шел, и увидел еще большие по размерам и еще более очерневшие клубы дыма над сияющим вдалеке зеброобразным маяком, были сие не осадки неба, а самый настоящий дым. Маяк светил тремя цветами: Сверху был невидимый, снизу слева сиреневый, справа снизу синий. Цвета поочередно менялись в определенном порядке, возможно, последовательно двигаясь друг за другом и образовывая треугольник. Ну, издалека это точно выглядело по своей форме как пирамида. Да, пирамида на огромном маяке, выкрашенном в бело-черный как зебра. Удивительно, не правда ли?

Не знаю откуда брался дым, в одно летально пугающее мгновение тысячами смертельных воплей завыла сирена эвакуации. Клянусь, звук этой сирены был неестественным, угнетавшим похлеще монструозной симфонии гарпий в хоре с песнью заблудших в фантомном круговороте одиноких китов-привидений; это было завыванием сотен страдающих душ, кружащих в подлунном круговороте зимнего ветра, возникающего от плотности морозного ночного воздуха севера, наверное. Я даже испугался, ноги стали ватными, позади меня из свежего асфальта стали прорастать сотни полупрозрачных теней в шляпах, которые носят обычно герои детективных романов Дарьи Ардженто. Там, где должны быть овалы глаз, у них были лазерные пси-излучения, красные точки, мерцающие устрашающе-призрачным круглишком телевизора в темной комнате. У некоторых теней были зеленые глаза и эти призраки были совсем ветреные, настолько прозрачные для глаза, словно готовые растаять за мгновения после своего противоестественного возникновения, хотя некоторые на вид были вылиты из двигающейся нефтяной смолы. Как раз позади зеленоглазых теней магически появлялись из салатовых вспышек тумана разнообразные грибы, они по форме тоже были как пирамиды, на их головках прорастали хвойные ветки, очень густые, напоминающие множество игл дикобраза, также эти грибы были разных оттенков, вроде зеленоватого или полутемно-синего. На красных пирамидообразных головках грибков, которые в основном возникали за красноглазыми фигурами полугулей, были очень агрессивные торчащие вверх иглы, и эти головки злых с виду грибов, у которых будто было свое сознание, кружась, расстреливали зеленоглазых своими иглами, а отростки с этими иглами еще и всячески по-змеиному червиво извивались. Грибы других цветов выглядели как простые примитивные формы жизни и казались более дружелюбными по сравнению со своими копиями злых сородичей, но, тем не менее, приближаться мне бы к ним точно не захотелось, от всего этого действа исходило что-то первобытное и давно забытое, я испытывал некоторый первородный страх... как говорится у Наивно-Мистических Парней, ИЗНАЧАЛЬНЫЙ, как точка зарождения первоматерии. Я даже сейчас ощущаю легкие волнообразные накаты страха. Это еле осязаемое ощущение тягучей и смолянисто затвердевшей как многолетняя жвачка гущи где-то в центре моей души... Дубовости, околеванения, одубенения, одубенелости, одубелости, одубеления, Оду тебе посвящу, Одри, ода, од… Я хотел бежать, крича немотой, но не мог, рот мой словно был зашит, залит липким, кокон неподвижности, просто не пошевелиться, даже заговорить мысленно, инстинкты архаично оголтело оголились натянутым электрокнутом, готовым ужалить безвидность тела. Все эти иные потусторонние формы жизни позади меня были очень подвижны и странно вели себя, они выясняли свои неземные отношения, если можно так сказать, у них было некое взаимодействие, но мне казалось, что поскольку это мой сон, я силой мысли могу управлять всем этим процессом. И действительно, когда злые грибы и тени казались совсем уж близко ко мне, я контролировал другие зеленые грибы, становясь их осознаванием и преграждая путь Злу. Красные грибы просто таки состояли из запредельной ярости, иногда они кружились со световой скоростью и невероятно быстро расчленяли мир на части своими иглистыми разъяренными ветвями. Какое-то время длилась эта странная битва, зеленые тени куда-то падали и просто растворялись в прозрачных лужах, возникающих из асфальта как порталы в иные измерения. Это безумие начинало мне казаться веселым в какой-то мере, особенно когда я слышал мычание залитого смолой рта и пытался отрывать руки от кокона, которые тут же прилипали к моему телу вновь. Я пытался давать зеленым грибам и теням указания, чувствуя себя почётным военачальником, орущим на своих неумелых солдат, и становилось смешно от осознания того, что все эти сущности улавливают мои сигналы, понимают мои указания.

Внезапно все взорвалось бесчисленностью разнообразных оттенков, бесчисленные вращающиеся пружины, цветастые и многомерные разноцветные фигуры сливались с друг другом, то ли умирая в сумасшедшем вальсе соединения, то ли пожирая все вокруг, от чего вновь перед моими глазами рождались теневые грибные войны, теперь под фрактально-математическим углом визуального беспредела, и неожиданно случилось самое странное из всего сюжета сна. Все будто замерло и разлетелось сотней световых бликов на осколки, после чего раздался такой звук, как если бы кто-то изо всей силы потряс рентгеновским снимком, это звук изгибающегося металлопластикового листа, отдающего повсюду многократным дилэем, от чего из моих ушных раковин в буквальном смысле вылезли улитки, я ощутил их и увидел панорамным паучьим зрением. После было не менее страннее. Движимый некой силой, я смог предпринять усилие и развернуться в сторону маяка, вот только я не уверен, што это было полностью моим намерением. Я поворачивался медленно, постепенно отлипая руками-ногами от кокона неподвижности и кукольно-мёртвенно раскрывая рот, из которого поползли насекомые в маленьких шляпках, эдакая смесь прыгучих арахнидов и кузнечиков, напоминающих тех самых теней с разными оттенками светящихся глаз. Кошмараи боли не было, наоборот, было вселенское чувство освобождения, легкости и очищения своего организма и разума от наплыва мирской грязи... Мое тело отлипало от нефтяной смолы, которая тут же промачивала мои ноги болотной зеленой жижей. Было на все плевать, и все было слишком быстро, но было еще что-то приятное во всем этом, несмотря на жуткую детальность и сюрреалистичность происходящего. На маяке загорелись три салатовые точки, тут же какой-то женский голос заговорил где-то далеко из невидимого рупора: <<Сейчас все закончится. И мир будет свободен от рук Дьявола>>. Это не точно, но фраза была очень похожа на эту. Ее голос тоже доносился дилэем или легковатым эхом. На маяке загорелись три едкие фиолетовые точки, напоминающие своими донельзя нитеобразно отененными лучами восходящие зимние солнца непредставимого апокали́псиса, он весь стал каменным, вымощенным из древнего материала, весь состоял из таких больших темных плит, пирамида стала пирамидальной в физических очертаниях, найдя свою конкретную форму. Маяк почернел и рухнул, спровоцировав огромный всплеск морской воды, после чего случилось наиболее ужасающее и захватывающее событие. Дальний Зов откуда-то из-за гор, виднеющихся на облачном горизонте... Взывал не я, но рвущийся четверицей горизонт. Что-то нарастало из дальней дали, ощущалось натянутыми в электрическом воздухе нервами причудливых пор, что случается страшное. Черное солнце приобрело форму эллипса, выныривая откуда-то из фиолетового моря, которое до этого было не разглядеть. Гигантские черные волны смолянистой густой нефти хлынули откуда -то из-за самого далекого поворота окружающих меня левитирующих монолитов... Простор накрыло этими волнами за считанные мгновения. Приближение подобало надвигающейся силе катарсиса, а когда все застелило чернотой - он символически или как-то иначе свершился, и тогда сновидение оборвалось...

Берсерк: Это, несомненно, захватывающе и поразительно для такого бывалого обывалы как я, у тебя такие же сны, как и ты сам, и рискну предположить, что ты состоишь из собственных снов... Но как это связано с историей? И где тут пророчество?

M: Я только начал. Ты торопишься слишком. Погоди, всему свое время...

Берсрек: Чертов теневой маг из дальних миров... Я слушаю тебя. Продолжай срывать мне крышу, это уже становится формой созависимости.

M: Это тесно связано с историей. А пророчество?... Я увидел в этом точное пророчество, поскольку нападение на Влебедева было непредумышленным. Точнее мы планировали это, но он подвернулся нам под руки совершенно случайно. И Бога я встретил тогда случайно в городе, он искал механизмы для бомб на ближайшей от укрытия свалке металлолома. События были предначертаны свыше для идеальной расправы. Вся суть раскроется дальше, я думаю. Что-то великое было в нашем разговоре, насколько бы я не презирал самого Влебедева за его проекты и содействие развитию технологий... Это была титаническая дискуссия, обо всем по порядку...

Оставим окислившуюся вишенку на торте, которую съедим в нужный момент. Для начала про чай. У меня есть теория про Те-Гуань-Инь, суть которой заключается в том, что это не обычный вкусненький прозрачный чай, а сновиденческий наркотик, способный провоцировать пророческие сны. Пить его нужно примерно за тридцать минут до сна, желательно в ноябре-декабре в полулуние, иначе вместо пророческого сна приснится обычный галлюцинаторный сон с лёгкой примесью эротических школьных приключенций...

Берсерк: О как. Надо попробовать. А что есть Полулуние?

M: Есть полнолуние, то есть полная луна, а полулуние - это половинка луны. Еще желательно в пасмурные дни проводить данный чайный ритуал, когда полулуние застилают расплывчатые облака... Так эффект достигнет своего максимального раскрытия по моим скромным наблюдениям.

Берсерк: Окей. И что же было дальше?

M: Утром я проснулся в бодрости и отличнейшем настроении, зная наперед, сегодня меня ждет величайший эпос всех дней. Я просто чувствовал это глубинами сердца, знал, сегодня выполню свое жизненное предназначение... Пророчество содействовало моему пониманию собственного рождения для выполнения своей миссии. В этот день.

Берсерк: Заключающейся в убийстве бывшего короля сраной корпорации?

M: Главное не это, а витающие в пространстве ароматы смыслов... То очищение, катарсис, который нашел свое выражение через мощнейший выхлоп энергии галактического уровня. Галактического, потому что в теле есть элемент каждой из галактик, я в этом не сомневаюсь...

Берсерк: Окей. То есть Влебедев подвернулся вам случайно, но предчувствия были?

M: Да.

Берсерк: Отлично. Продолжай.

M: Так вот, я проснулся в отличный день в отличном настроении, выпил еще чашку Те-Гуань-Иня и незамедлительно решил выдвинуться на улицу в поисках блаженных картин и отзвуков жизни. День был объят синевой, это был конец ноября, отдаленно розоватая голубизна неба была повсюду, почти как во сне, на лицах людей и морских камнях отражалась небесная синь. В кармане у меня лежало устройство звукозаписи, поскольку целью моей была запись шума моря. Не всей плотности морского шума, подобных дорожек у меня была целая захламленная водой библиотека, собственно, как и треков звука дождя. Меня интересовала такая сгущённость звучания, когда захлестнувшие берег волны отходят обратно, вода возвращается, отступает, отползая назад в свои примордиальные пучины, проходит меж больших камней и камушков поменьше, формируя тем самым аудиоструктуру собирающихся в единый пучок, или же расползающихся от слепого хаоса молекулярных частиц. Да, забыл сказать тебе, я занимался экспериментальной музыкой некоторое время, пока всецело не посвятил свою жизнь революции, хотя творчество с ней тоже совмещал, но уже в меньшей степени. Революция - это сама по себе формализация творческого процесса, самого чистого и искреннего на мой взгляд, особенно в мире сплошного порока. Мир порочен, но революция его пытается очистить, провести через пламя своей силы очищать от зла, искоренять скверные семена гнили и несправедливости. Но вернемся к делу. Мои произведения - это скорее застывшие в формате flacc аудиоскульптуры, звуковой гербарий или коллаж, у меня даже был свой лейбл когда-то, располагался он не в интернете или где-либо территориально, а был скорее мифом, городской легендой, концептуальной идеей, призванной мною откуда-то из далеких далей для объединения человекенов , ее поддерживали некоторые личности и записывали под знамением мифотворчества собственные композиции. Названия не было, нам его не хотелось. Наверное, если говорить о конкретном месте, где проводились сессии звукозаписи и нойз-перформансов, то был еще, конечно, мой подвал, наполненный множеством всяких объектов и строительных инструментов, устаревших простеньких модульных синтезаторов раннего и послешумерского образца, покрытых пылью, способных извлекать из себя интересные замысловатые вариации и их комбинации при совмещении, так что это всегда шло всем на пользу. Подвал, увешанный яичными лотками, был условной студией. Но вернемся снова к сути. Я пытался найти то место на пляже, где легчайший в тот день прибой достигал нужного уровня берега, чтобы когда волны отходили обратно, был слышен необходимый мне для моих экспериментов звук, но, к сожалению, нигде не мог найти того места и подумывал записать нужный материал как-нибудь потом. Когда я прогуливался туда-сюда вдоль пляжа и наслаждался удивительным поздне-осенним бризом темно-зеленого моря, разлившегося словно из морионовых пород жемчужного ожерелья, я заметил женщину, которая купалась в море. Она вышла на берег, толстый живот ее сальным ошметком желейного мяса свисал на теле, и была она прекрасна, как первая любовь или философский гортанный холодок после глотка пива за школой, или же как первая сигарета или поцелуй любимой тати. Люди смотрели на нее, что-то говорили ей, проходя сверху по набережной, у стен которой простирается пляж, и выглядели они так, будто смеются над ней. Думаю, что это была лишь моя фантазия. Какая-то старуха, проходя мимо, что-то сказала ей, но я был слишком далеко и не мог ничего расслышать. Полагаю они были в искреннем недоумении и скорее радовались за нее, восхищались, нежели говорили ей какие-то гадости. Спустя мгновение я подошел и заговорил с ней.

И действительно, она сказала мне, что люди по-детски простовато недоумевали и восторгались ею, плавающей в такие холода и получающей бодрый кайф от безбрежнего моря, которое своей ледяной температурой свело бы кого-нибудь другого на ее месте в могилу. Ее звали Анафесса...Анафесса M. Не помню ее фамилии. Интересно то, что она сразу представилась мне.

Берсерк: Анафесса Морионова.

M: В яблочко. Ты знаешь ее?

Берсерк: Это самая известная в мире девушка морж, которая получила различного рода награды мирового почета и славы за то, что около двадцати четырех часов находилась в проруби северного полюса без одежды, причем температура ее тела ни разу не понизилась ниже отметки средней человеческой температуры. Она написала об этом книгу, которая разошлась безумными тиражами по Нео-Москве и издавалась на западе тоже. К слову, она еще и писательница. Пытался читать ее книги, но быстро заскучал, она пишет только про эволюцию простейших организмов в разрезе криптомодерновых спекуляций, о вымерших давно животных и про то, что в будущем люди будут ходить без одежды в мороз, плюс еще всякие авангардные штуки вроде <<Матка Улья>> или <<Я ушла от мужа, потому что он берёзовый кот>>. Интересно, но слишком витиевато и по-женски...

M: Нет в тебе уважения к чужому труду и творчеству...

Берсерк: Я знаю. Имею право не уважать кого захочу. Тем более маньяков и женщин моржей.

M ухмыляясь: Ого, это получается я со знаменитостью мирового масштаба разговаривал... Она показалась мне обычной тетенькой. Не было похоже, что она купается в лучах славы. Хотя с чего бы это должно было быть похоже? Я поделился с ней своей теорией, которая касалась как раз таки темы ее литературного творчества. И не кажется ли тебе, Берсерк, что морж - это слишком оскорбительно и глупо звучит? Как ты можешь просто брать и так надругиваться над прекрасными гениальными как соцветие раннего подснежника сущностями?

Берсерк: Ну, тебе с твоей башни гениальности виднее, а мне видимо нет... Я лишь тупой ФБРР-овец с шестидесятипятилетним стажем общения с серийными убийцами. Расчленителями, потрошителями и осквернителями невинных, юных, ангельских, девичьих тел. А еще встречаются частенько похитители и совратители. Ты ни на кого не похож, кстати, ты террорист с замашками убийцы андроидов. И что же тут оскорбительного в слове <<морж>>?

M: Как я уже и сказал, у нас с Анафессой состоялась небольшая беседа. Я поделился с ней фактом ее неземной красоты и дополнил комплимент теорией о пределах возможностей человеческого тела.

Берсерк: Слушаю и конспектирую, моржелюб.

M: Время сотрет надменную улыбку с твоего лица, наивный госслужащий.

Берсерк: Ладно-ладно... Я ведь правда тебя слушаю и делаю важные пометки. Продолжай.

M: Я сказал Анафессе: <<Здравствуйте, сегодняшнее море настолько же красиво, насколько чудны ваши глаза цвета кокосовой лагуны. Не пугайтесь, я лишь наблюдал как вы плавали... Это невероятно. Знаете, человеческое тело ведь вовсе не боится холода, но боится его человеческий разум. Давно понял, что люди носят утепленную одежду в зимнюю пору, поскольку руководствуются лишь позывом своего страха заболеть, простудиться, переохладиться и умереть от гипотермии. Эта очевидная иллюзия наивного человеческого существа, чей организм контролирует условный центр или механизм фиктивного самоосознания. В первобытные времена у людей не было никаких шкур мамонта, ибо как возможно завалить мамонта даже целой оравой разъяренных дикарей? Я считаю, что это невозможно, мамонта не побороть и сам бы он не поддался, желая выжить как и любое существо, палками и камнями его не никак не убить, и наши далекие предки вообще не нуждались в пропитании и каком-либо согревающем в холода и ненастье жилище, питаясь силой солнца и лунных циклов затмения, единичное проявление которых способно обогатить тело энергией на двести лет вперед. Нам все нужно подогнать под свои теории, устои, ничтожные научные концепции, гипотетические материалы, не имеющие отношения к действительному положению природы, поэтому мы безгранично наивны и умираем от холода и голода. В древности люди не обладали столь развитым мозгом, условный разум не мог подчинить внутренние органы и телесные ощущения. Разум был выражен слабее, он был просто инструментом выживания, сканирования окружающей среды на предмет пропитания и инструментария жилищного выживания. Пусть этот инструментарий был отчасти или полностью бесполезен. Иногда приходилось съесть какой-нибудь доисторической саранчи или пожевать травки, но это максимум. Нужно было немного витаминов, солнце и луна делали свое дело. Остальное время можно было тратить на убийства друг друга из-за репродуктивного инстинкта завладеть самкой. Можно было просто сидеть на камне и кайфовать от отсутствия развитого умения кайфовать. Холод, который мы ощущаем во время мороза - это первобытный страх, который начал формироваться в те самые далекие от нас времена. Хотели того живые существ или нет, но их условный интеллектуальный аппарат развивался, а с ним развивался страх перед чем-нибудь, этот страх есть проецирование на окружающую нас жизнь. Когда тебе холодно - ты трясешься, будто бы от страха. Здесь есть прямая связь, понимаем мы это или нет. Так что тряска от холода - это изначально тряска от первородного древнего страха человека перед совершенно неизведанным, перед темнотой сырой пещеры, перед тем, о чем мы не узнаем или уже узнали, но страх этот пришел с развитием головного мозга и усложнением интеллектуального инструментария. Страх голода, страх смерти от переохлаждения - это лишь глупая иллюзия, не исчезнувшая с паганических времён, укрепившаяся в наших мозгах. Закрепившийся страх. Можно вернуться к своему естественному состоянию, тело абстрагируется ко всему, даже к раскаленному, испепеляющему своими огнями тысячей преисподней солнцу. Огонь, холод, голод и смерть - это ничто для телесной оболочки человека. Насчет других существ вроде свинок и кошек не знаю, скорее всего они более свободны и независимы вообще от всего по сравнению с человеком. Человек - это раб и заложник своего подлого механизма мышления, но этого короля почти никак не свергнуть не умерев или не пройдя таинственную для нас трансформацию, либо, возможно, не получив серьезное органическое повреждение головного мозга, способствующее особому нарушению целостности мыслительного функционала, плюс процесс настоящего свержения происходит независимо от наших усилий. Однако, к холоду правда можно привыкнуть. Я считаю, в будущем люди научатся ходить без одежды в такие лютые полярные морозы, которые сейчас кажутся нам смертельными для практически любого обитающего в нынешних местах живого создания, адаптировавшегося к уюту иного климатического спектра.

Потом люди отвыкнут от еды и, возможно, даже безудержного наркоманского секса, а после чьей-то смерти будут лишь хлопать в ладоши и веселиться, закатывать скромные аскетические вечеринки в безмолвной атмосфере играющего фоном Иоганна Себастьяна Баха в честь усопших, всемирно усопших людей, чьи души блаженно распростёрты над голубым океаном жизненного цикла, и собравшиеся вместе с душами их предков и родных будут молчаливо получать удовольствие от музыки и внимать тишине бытия, поскольку отпадет нужда в грусти. Напрасно нормисы грустят об умерших и ходят с хмурыми минами, с их стороны такие мувы пределньо нелепы... Мы вернемся к истокам. Изобретем условно новый виток Криптодаосизма. Извините, так загнул... Я не смею больше вас отвлекать>>.


Берсерк: Ого. И она правда слушала? И как отреагировала?

M: Вполне нормально и дружелюбно. После моих последних слов она назвала меня <<милым чудаковатым парнем, который внезапно встретился ей посреди этого скучного карнавала грустных мимов и привычных правил>>. Потом еще сказала что-то вроде <<О нет, все в порядке, давайте побеседуем с вами, ибо я фактически того же мнения на данный счет. Холода действительно нет для тела. Как и голода. Вы правы, это иллюзия мозга, придуманная бессердечными толстокожими бюрократами>>.

Берсерк: Не верю...

M: Ну ладно, какую-то часть я выдумал, но суть ее речей была та же, она просто сказала все другими словами...

Берсерк: Ок... Что дальше?


M: Далее мы немного поговорили, она свой номер диктовала, но я забыл его... Почему-то не додумался записать на рекордер. Ошибка. Добротная морковка * может быть я намереваюсь подрочить внутри скелета гигантского динозавра во время археологических раскопок, чтобы у тя челюсть пизданулась в пельмени, выродок, я вас круче*. Ах, как больно забывать криптопейджер посреди индустриально-заводских пустырей.... Правда жаль... Хммм, подозрительно, опять странный голос вмешивается в мои мысли... Лишь бы не шиза.

Берсерк: Да, сразу видно, глобальный у нее размах души и сердца... И танец живота наверное ЕЁ. Что дальше было?

M: С некоторой сердечной светлой грустью я с ней попрощался и пошел вдоль по набережной. Атмосфера того дня была сновидческой, дымчатая глазурь небес трепетно таяла в сердце... В общем, нити соответствовали пророчеству сновидения. Я смотрел на птиц, думал, что когда-то всего этого не было, когда-нибудь этого всего снова не будет. Где-то из дальнего участка городского лабиринта доносился древний шероховатый джаз, пока я всецело отдался созерцательному импульсу внутри себя... Я ощущал себя, наверное, Эркюлем Пуаро на грани небытия, у которого осталось еще одно не доведенное до логического завершения расследование... Однако, я не стремился разгадать это дело, я просто смотрел на розовые облака и пролетающих под половинчатой луной чаек, вглядывался в каждый изящный взмах крыльев этих фантастически грациозных и свободных существ, не предвкушающих с горечью или радостью никаких жизненных обязательств или важных дел. Мне хотелось быть чайкой, я пытался зафиксировать в своей фантазии навсегда этот фрагмент пролетающих мимо кричащих птиц, сражающихся с друг другом закуски их пропитания, скользящих безумно низко над поверхностью воды. Уму непостижимо. Я вновь ощутил себя ребенком, столкнувшимся с тайной природы и не понимающим устройство летательного механизма этих волшебных птиц. Силой какой магии они взмывают ввысь? Кто-то бы ответил сухо и логично, но для меня это стало основным вопросом наукожизы. Я хотел унести с собой часть облаков, хотя я не понимал и не знал куда я собираюсь уходить. Внутри души сцепился целый клубок неизъяснимых и более понятных переживаний вроде прощупывания своего субъектного центра и нежелания умирать. Хотелось узнать поскорее о строении крыльев перелетных птиц, левитирующих под сиреневой небесной простыней. Чайки и прочие пернатые напоминали мне истребители, возносимые в воздух реактивной тягой, чтобы на звуковой скорости прорезать гладь небес. Но чайки не летали со звуковой скоростью, они просто были собой, были прекрасны в гармонии своего воздушного вальса головокружительной свободы. Потом я снова смирился со смертностью и перерождением всего живого с учетом потери памяти, когда задался вопросом: <<Знают ли чайки о своей смертности?>>. Я брел дальше в магическом забыть, наблюдал огни в самом начале набережной. Мой взгляд был прикован к белому свечению совсем далеко от меня, на секунду я уловил запах карамели, от чего мне стало приятно, но как-то не по себе. Я вспомнил детство, это был его беззаботный сахарный шлейф в виде легкого дыхательного ветерка сладости... Игровые автоматы, комната страха, ссущая на прохожих лимонадом механическая горилла в клетке с гротескно разинутой бутафорски страшной пастью, бьющаяся внутри, схватившись за прутья по типу ломающего нарратив многовекового рабства и видового угнетения Кинг Конга. Аттракционы разных мастей, жемчужный в памяти как морской прибой лунапарк, мои родители, которых я не мог вспомнить вдвоем за одним столом, не считая редких вспышек воспоминаний, и мое ушедшее счастье... Но покуда я жив, оно все еще здесь, в моей памяти. Оно все еще со мной. И та же боль пройдёт сквозь свет веков. Я шел дальше и увидел удивительную собаку с длинным муравьедоподобным носом. Это было захватывающе.

Берсерк: Собака была какой-то особой породы?


M: Нет, обыкновенная дворняга, мне она понравилась своей простотой и удлиненной мордой в форме кабачка.


Берсерк: Понятно... Что было дальше?



M: Я хотел найти где-нибудь сигарету и закурить, чтобы перевести дух, припорошив пеплом сладость ностальгически солнечной тоски, найдя только спичечный коробок с одной единственной салатовоголовкой спичкой внутри. Это было очередным судьбоносным знаком реальности о спасении мира. Совсем неожиданно передо мной возник Бог со своим спортивным рюкзаком, набитым судя по его уплотненному виду необходимыми деталями для будущих великих свершений.

Берсерк: Во сколько это было и где?