Буря окончательного безумия осколками зияющего хаоса пронеслась в суставах и умах двух собеседников после последних слов Бога.

Кровь лилась ручьем на пол из их глазных яблок, ушей и ноздрей, кровь лилась через вентиляцию наружу и затопляла доверху стоки, колодцы и города красным, и кровь все утекала, заполняя комнату океаном лавы пламенного Стикса, и было ее больше, чем может вместить энергии каждая отдельная Вселенная, но летального исхода за этим не следовало. Смерть стала вечной как и неизбежно стоящая перед ней в камере пыток агония. Время стянулось теперь разве что в пружину бесконечно длящегося ада, в котором триллионы ионизированных игл холодом космического безбрежного простора приводили их к непрекращающимся мучениям, проникая глубоко под вырываемые ветром неизвестной силы ногти, внутрь каждой поры мельчайших частиц души и каждого участка ДНК. Кожные покровы лопались, трескались и множилась истязаниями фрагментации, покрываясь сначала трещинами как при нахождении в открытом космосе без скафандра. Безумие ада. Ад безумия. Торжество неубиенного умирания.

Но все закончилось настолько же моментально, насколько и началось.

Часть
III
Планетарная пыль звездных дорог: Покаяние II

Бог и Бесерк Морковин очнулись в тот момент, когда электронное табло прямо под металлическими часами загорелось красным. Теперь же это, слава богам, была не кровь, а обычная надпись <<STOP>>. Ее красноватые буквы были прекрасны, отдавали немного цветом дешевой лиловой помады, которую можно купить где-нибудь в московском переходе.

В абсолютно немом шоке и недоумении они взглянули друг на друга ошарашенными и пустыми глазами.

Бог: Что это бля было? Чувааак мой мозг в смятку... Это была иллюзия? Что это?...

Морковин, окоченевший от пронизывающих кожу заморозков северного полюса: Время нашей беседы вышло.... Меня сейчас вырвет и я ничего не понял... Но у меня есть ответ... Продолжим... Продолжим потом... Вечером… У меня просто нет сил говорить... И я знаю..


Морковин потерял сознание. Проснулся Берсерк уже в больнице. Ужас где-то застывал еще в подкорке его мозга, когда он пытался осмыслить происходящее. Это был очередной кошмар наяву, связавший своими щупальцами разум в вечности одного тающего мгновения. Дни пролетали ирреально и тяжело. Берсерк отсутствующим взглядом пластмассовой игрушки смотрел на узорчатые стены и шторы палаты, всматривался в каждую трещину и неровность окружающего пространства, видя в них больше чем потерявшие былое могущество рухнувшие империи и лежащие в сотнях световых лет от дома недосягаемые галактики. Врачи ставили ему свои болезненные уколы и меняли капельницу, давали разноцветные таблетки, а потом уходили и часто закрывали за собой двери, хотя в палате было и так слишком жарко. Никто не знал о происходящем тогда, кроме Берсерка и Бога. Одна мысль о сделанной записи беспокоила Берсерка больше, чем слезы его жены, которая вместе с детьми навещала его сначала два раза в неделю, а потом стала навещать и четыре. Он вспомнил об этой записи не сразу, где-то на четвертый день восстановления, и ответ, опять же, пришел к нему из мутного утреннего сна, что сначала был падающим на его измучанное лицо солнечным лучом, который просвечивая тюль утекал в его поры и щели закрытых век, и уже потом, перерождаясь в глубине его живого тела, в мозге Морковина, словно в черном потустороннем ящике, возникали странные и чудные миры. Берсерку снилось все, что тогда происходило, но отличие было в сумрачном повсеместном тумане, который тянулся дымным облаком откуда-то снизу, из земли... Глаза Бога застывали в черноте, из них лилась жирными длинными струйками лунная плазма, по цвету походившая на все оттенки планеты Земля, если взглянуть на нее (Землю) из иллюминатора. И вся таяло, таяло, мялось дымчатой галлюцинацией, когда вдруг Морковин нажал на кнопку магнитофона и проснулся вновь в своей больничной палате. Тогда наш герой и понял, что нажал на кнопку и действительно все записал, и сейчас запись наверняка находилась в отделении среди архивов его экспериментальных трофеев. Он размышлял о том, что по ошибке они с Богом создали вторую кассету, которая может быть гораздо опаснее по уровню своего воздействия на человеческую психику и своей темной энергетической составляющей. От этих мыслей он громко и по-детски смеялся в одиночной палате, где все стены были покрыты подозрительными желтыми пятнами, но потом на лице его появлялось серьезное выражение, поскольку страх и непонимание вытесняли собой его храброе естество. Нет, это не могла быть еще одна кассета, нет... Но он не был уверен уже ни в чем. То, что испытал там Берсерк, было в новинку даже для такого опытного специалиста как он, и наверняка это стало точкой разрыва между миром прежним и нынешним, ведь все произошедшее тогда оказалось за гранью любой тяжеловесной метафизической теории. И все же, да, кассета могла впитать в себя все первобытное зло проклятья, что было привнесено в мир устами Бога, через которого, в тот момент, вполне вероятно, действительно говорило НЕЧТО, о чем обычным человеческим существам не стоило бы размышлять ни вскользь в темной комнате, ни тем более тихой украдкой, скользящей по перилам ночи в отсветах зеркального месяца, прокладывающего серебряную тропинку своим светом через оконные соединения квартир. Это была действительно страшная тайна, потому что некоторые ощущения корявыми гвоздями укоренились внутри тела и души Берсерка, а некоторые словно размылись или забылись, хотя он все же помнил боль тех бесконечных секунд. Лучше было бы все забыть под тяжестью наркоза, но забывать не получалось... Часами он разглядывал ночной потолок и искал в нем новые формирования созвездий. Город еще не спал, а он сутками вязнул в своей мглистой дреме.

Когда столица окунулась в чужеродность сплетения неоновых сновидений своих вывесок, Берсерк активизировался и стряхивал пепел сигареты на белосветный подоконник, дабы немного сгладить пустоту раздумий, которые достигали брожения в болотном бассейне его мозговой желчи. Лепестки его пепла оседали на выкриках сверчков, эхом своей тайной жизни гнездящихся в травах и стеклах окна. Он опрокидывал пепел, и тот замедленно падал на свитые в углах подоконника коконы ночных гусениц, сонно таящихся куколками в предвосхищении своей рассветной трансформации. Все было нереально, и нереальны были мысли Берсерка, отдаляя его от Земли куда-то чрезвычайно далеко, прямо на край ночных ощущений, где сердце замирало и билось двести световых месяцев в секунду... Дым таял как сны, и сны уходили в никуда, растаяв все до единого тяжкой коматозной дымкой. В трещинах стены багровые пауки плели узоры своих вселенных, сотрясаясь на тонком шелке своей паутины от сигаретного ветерка. Через пару месяцев Берсерку стало гораздо лучше, но грудная тяжесть еще душила его ум... Хотя он чувствовал себя гораздо более бодрым и активным по сравнению с первыми неделями своего забытья. И вот, еще в беспамятстве своих надежд, он собирал свои вещи в матовую сумку, чтобы продолжить длинное и непонятное расследование, хлопая тонкими ресницами и не осознавая своей цели... Ответ уже был припасен у него в кармане, больничные дни не утекли без следа его мыслей, поскольку мыслительные вихри тогда стали для него единственной отрадой. Ведь все-таки он проработал в ФБРР целых шестьдесят пять лет... Но тогда все было слишком странно даже для него. Желтые глаза кошек плавали в бетонных лужах асфальта, когда он направлялся к остановке в пасмурную погоду... Он шел вперед, просто продолжал идти...

Закуривая на остановке очередную сигарету, он думал о подъезжающем автобусе... Вспоминал об автобусе... Автобусе... И вот он уже поднимался по его грязной ступени, заходя внутрь, ощущая, что будто бы находится в симуляции и сейчас обратится в неподвижную статую, потому что программное обеспечение начнет снова сбоить, но все шло своим чередом, только вот не удавалось выкинуть из головы весь тот ужас данного ему в беседе с Богом откровения во всех его подробностях... А дома Морковина ждали жена с детьми, что были рады его возвращению после длительного восстановления. И все обещало начаться снова, гамма хотела взорваться миллионами цветов жизни, и взрывалась раз за разом в спинном мозге. Только вот было все равно тяжело. Неподъемная тяжесть пустоты в грудной клетке мешала осуществить глубокий вдох. Между делом, впереди у Морковина было долгожданное общение с загадочным и многие годы неуловимым M., которому фантастическим образом удавалось не оставлять на месте преступления не единого следа своего ДНК, ни единой ворсинки или волоска. До одного злополучного апрельского дня...

Берсерк Морковин вышагивал по треснувшим плитам, до дома оставалось одиннадцать шагов... В теплой уютной квартире, пропахнувшей готовкой праздничной индейки, его ждали ласка и любовь близких, их нежные руки и милые душе лица, но сердце его по-прежнему судорожной пружиной сжималось от каждого жеста и взгляда окружения... Почему все было так? Он не знал. Это просто жизнь. Одна единственная жизнь, и хотелось прожить ее достойно и равноценно дарованной ею красоте и возможности созерцать эту красоту. Но нужно было понять, чего же все-таки происходит?... Морковин закрывал глаза, но видел только узорчатые абстракции... Темнота, в которой рождается жизнь. Неужели это все, что есть? Он спрашивал себя в минуты объятий со своей женой. Он гладил дочку по голове, но рука его застывала в спазме нахлынувшего волнения... Что это все значит? Люди - это просто всполох света, который выплевывает темнота, и загораясь среди абсолютной тьмы, свет уже не желал быть растворенным в неизвестных корнях своего зарождения. Ради чего все это было? Что-то изменилось в тот день его возвращения... Это было нечто болезненное и почти никак не было связано с кассетой, она лишь дала небольшой толчок Морковину... После полубессонной ночи он вновь открыл глаза в шесть утра, как всегда будучи бодрым и полным сил, либо пытаясь создавать впечатление собственной энергичности. Встреча с M. уже не казалась такой долгожданной, ведь, возможно, ему следовало всего лишь посмотреть в треснувшее пару лет назад зеркало, поскольку в нем уже содержалось достаточно тревоги. Но зеркало было словно разбито вдребезги, да и он не хотел смотреть на себя, будто остерегаясь чего-то, так что он опять собирал вещи, жена разглаживала утюгом небесно-бирюзовую рубашку, дети играли с котом камышового окраса в песочнице, пока старые коричневые ботинки вновь казались слишком малы для ступни Берсерка. Он снова обнимал родных, будто бы этот раз действительно был последним... Он вышагивал по плитам обратно, пока в желудке плескался утренний свежий кофе, а нёбо все было соленоватым и странно прогорклым. Видимо он коснулся свежеокрашенной оградки или еще чего-то, даже не заметил как... Интересно, уже успел запачкаться, пришлось вернуться и тщательно помыть руки с мылом. Он не опаздывал, так что закурил сигарету лейбла рэд эпл, от скуки опрокидывая садового гнома, который, судя по всему, треснул из-за своей старости и запущенности. И вот он уже стоял в автобусе, а вот перешагивал порог бюро. Все было как во сне. Но вроде сном не было. Хотя он не был уверен. Все повторялось и повторялось, и Берсерка порой не покидало чудное ощущение того, что он все еще в бессознательном состоянии, точнее и не выходил из него, не покидал клетку бессмысленного бестелесного сна, но все это скорее было остаточным следом его недавнего потрясения и медикаментозного лечения в больнице. Так он рассуждал. В коридоре бюро он столкнулся с Клавлендией Первозданицше, работницей отдела ведения переговоров и ведения расследований посредством введения допрашиваемых в неглубокий гипноз. В помещении уже распылялась тягучая воздушная волна напряженной важности диалога. Пот блистал на очках и на лбу.

Клавлендия: Берсерк... Рада вашему выздоровлению и возвращению в наши ряды. Как вы? Как ваша семья?

Берсерк: Все замечательно... Вы... Да... кхм... Я должен встретиться с M., я как раз направлялся в ваш отдел. Семья хорошо, да, но все еще чувствую себя немного устало.

Клавлендия: Ничего. Это пройдет. Скоро будете в свежайшем виде! Вы принимаете прописанных нанороботов два раза в день?

Морковин искренне удивляясь: Каких нанороботов?

Клавлендия: Эти таблетки для улучшения сна... Ах, вы не знали...

Берсерк: Простите... Что происходит?

Клавлендия: Мы управляем вашим разумом, Морковкин.

Морковин: Ммм... Что вы сейчас сказали?

Клавлендия, милашно улыбаясь: Я говорю это специальные нанороботы, разработанные в отделе генной фармоинженерии! Это таблетки, так сказать, ну или не совсем таблы, но это своего рода инновация из специального научно-экспериментального подраздела бюро под названием Утилитарный Туман, это такие наномеханизмы, которые взаимодействуют с плазмой вашей крови и стабилизируют распределение витаминов... Улучшает сон и здоровье в целом.

Берсерк: Простите... Это у вас шутки такие? Я явно слышал, что вы сейчас произнесли другую фразу...

Клавлендия, искренне ничего не понимая, сексуально и женственно до невоображения поправляя собранные в пучок золотистые косы *тупые девки, все траблы и войны миров из-за вас (осуждаем высказывания автора): Вы о чем? Наверное, вам и вправду нехорошо... Может попросите отгул? Знаете, Берсерк, мы за вас очень переживаем... Всем отделом. И люди из других многих отделов ждали вашего возвращения, но нас беспокоит ваше самочувствие…

Морковин: Нет, простите... Все хорошо... Видимо правда что-то причудилось, какая-то нелепица... Извините меня, я нормально чувствую себя, просто немного устал после всех этих больниц и прочего... Я готов к сегодняшнему допросу.


Клавдлендия, милашно скалясь: Брать отгул - это естественно для человека вашей профессии, вы бы и вправду отдохнули еще немного, Берсерк Петрович, ибо мы все живые, и даже у специалистов своего дела сдают порой нервы... Не знаю, на вашем месте я бы вообще не справилась... Столько ужасных вещей окружает нас вокруг в повседневности.

Берсерк: Ох, я слышал, что в вашем отделе гипнотических разработок тоже порой приходится не сладко...

Клавлендия: Да, но общаться в таком количестве с серийными убийцами я бы не смогла... Мне приходилось наблюдать саму смерть во время неудачных переговоров, но это немного другое... Долгие годы изучений дали нам понять, что большинство из них не больны и не страдают от психических расстройств, но через что нам пришлось пройти? Через их миры, сплетенные из плоти и крови, из которой состоим и мы с вами, Морковин.

Морковин: Вы клоните к тому что...

Клавлендия: Я клоню к тому, что вам нужен отдых... Впрочем, мне уже нужно бежать... Спасибо вам. Просто спасибо, что вы с нами. Ну, я пойду... Успехов. И не забудьте про своевременный прием нанотаблеток... Они помогают, на своем опыте знаю... Успехов, Берсерк!

Берсерк: Да, хорошо, и вам...


Он не успел сказать свое последнее слово, Клавлендию как зимним ветром унесло, а из ее серой папки вылетел какой-то белый лист. Внизу располагалась буква M. в качестве инициалов.

Берсерк про себя: Хмммм.... Интересно... Ладно, потом верну ей эту бумажонку, сейчас я должен заняться своим отделом... И допросом очередного сказочника.


Он ехал в стеклянном лифте в обивке из шкуры вымершего белогривого медведя на восьмой этаж здания, на котором содержались временно заключенные для допроса и сбора психических данных для его отдела исследований.

Сердце замирало и отмирало. Сердце как клапан, что качало тревогу струйками красных рек.


Сегодня. Это тот самый день. Чтобы что-то узнать. И вот Берсерк уже стоял в напряженной позе возле помещения допроса и бесед, собрав все силы в потную руку и ни разу не сомневаясь в ту странную секунду в правильности своего решения и вцепившись своей ручкой в металлическую ледяную ручку двери, которую, спустя пару ненужных школьных шаркающих движений ногами, он все-таки повернул, после чего свежесмазанные петли приятно завизжали, подобая скрипу железного инсектоида, насвистывающего инопланетной сиреной завываний птеродактиля свою симфонию неизведанных экзоземель, мало обогащенных ультрафиолетовым морем жизнеутверждения...

Табло под часами загорелось ярко-зелеными огнями надписи <<DO IT>>.

И вот Берсерк сделал шаг вперед, к истинной правде начала и формирования всего, возвращаясь к первородной темноте того самого зарождения световых бликов, обращая свой взор к неизвестному, к немыслимому, неклассифицируемому, чуждому, но первоначальному в своей чужеродной неосязаемой основе... Воронка открылась и схлопнулась моментально, закрывшись за его спиной дверью из все того же наскучившего металла. Дурацкие железные двери дурацкой металлобетонированной клетки.

Они заговорили. Сразу, как увидели друг друга, ведь это и предполагает работа в отделе Берсерка.

Берсерк, подсаживаясь аккуратно на стул и доставая бумаги из папок: Ну что же, вот мы и встретились...

М. был парнем в фиолетовой спортивной куртке какой-то южно-корейской фирмы и с волосами непонятного багрово-коричневого оттенка, который почти не встречается в природе, но однозначно они не были выкрашены. На нем были военные сапоги вроде берцев, на пальцах и шее отсутствовала какая-либо бижутерия, а на веках его просматривались еле видимые черные следы, словно расположенные на его судьбе черные метки некого пиратского проклятья... Лицо его не выражало эмоций и выглядело скорее равнодушным ко всему, что когда-либо происходило на белом свете... Возможно, его интересовал только черный цвет, единственный из которых он считал антицветовым пробелом зарождения всех остальных оттенков многообразия колористической гаммы, соответствующим спектрально нераспознаваемой глазом цветности в абсолютном смысле.

M, не тратя энергию на приветствия: И как ты себя чувствуешь?

Берсерк: Что?

M: Как ты чувствуешь себя сейчас находясь в этой комнате со мной? Расскажи мне...

Берсерк: Это было достаточно нервное испытание, ведь я уже был наслышан...

M: Ты и так все знал, Берсерк, ведь с нами бывает сложно. Не правда ли?

Берсерк, ерзая локтями по мнущейся бумаге: Что? А, ты об этом...

M, складывая руки в замок и закидывая ноги на длиннющий стол: Я про серийных убийц... От них можно ожидать чего угодно. Даже варившийся в подобном годами человек не всегда может распознать их ложь или позволить себе достоверный экскурс по лабиринту их Вселенной, так что никогда не знаешь наверняка, чего можно ожидать в каждый последующий раз... И да, этот термин <<серийный убийца>>, совсем еще молодой, который ты запатентовал первым в стране... Ты стал первопроходцем, основав свой отдел...

Берсерк, нахмуривая лобные доли: О, я гляжу ты неплохо подготовлен и оснащен всей нужной информацией.... Молодец.

M, на лице которого вырисовывалась легкая ухмылка, выраженная хитрым блеском глаз и минимальным приподнятием левого уголка рта: Эта информация находится в свободном доступе, так что ничего особенного. Да, я прочитал про тебя, поскольку нахождение здесь в качестве временного заключенного предполагает предоставление мне всей информации о моих собеседниках... Ты не против, что я закинул ноги на стол?...

Берсерк: Не против, можешь еще сигарету закурить при желании, вот, держи, не люблю мальборо...

Берсерк толкнул пачку рукой и она проскользила по столу, как дрейфующая на резких виражах во время опасного стритрейсинга спортивная Shelby-GT, оказавшись прямо перед M.

M, вынимая сигарету из еще не распакованной пачки: О, спасибо.... Не представляю как Бог осмелился отказать себе в подобном блаженстве, ведь здесь действительно совершенно нечем заняться... Тем более меня поджарят электричеством или введут какую-нибудь инъекцию... Что мне терять? Буду наслаждаться.

Берсерк, записывая что-то на бумаге: Учитывая характер и тяжесть совершенного тобой, скорее всего так оно и будет... Вариант со смертной казнью сейчас наиболее вероятен.

Берсерк толкнул зажигалку и она оказалась прямо в руках допрашиваемого.

M, закуривая, возможно, одну из последних сигарет в жизни: Ты хотел сказать что-то другое, я это чувствую. Что тебя остановило?

Берсерк, почесывая лоб: Да, на самом деле казнь....

M: Рассматривается как вариант...

Берсерк: Да, не хотел так сразу говорить…

M, внезапно рассмеявшись: Ты серьезно? Ты вообще не собирался говорить, мне кажется. Мне уже нечего терять. Лучше умереть сразу, чем провести вечность в одиночной камере.

Берсерк: Я это уже слышал сотни раз... Да, мне так говорили до тебя много раз. И… в песне Летова. Тоже сотни раз.

Берсерк про себя: Очередной пафосный и напыщенный индюк. А я так ждал этой встречи... Пффф... Ну, посмотрим как пойдет дальше, может я слишком резок.

M, наслаждаясь полной всасываемостью сигаретного дыма, будто целуясь взасос со тьмою: Фанат ГрОба? Похвально.. Уммхх.. Да-да-да-да, тебе говорили это много раз. И ты хочешь сказать, что в глазах каждого из них читалось отчаяние, не то ли от желания в последний раз набрать полную грудь воздуха снаружи, не то ли от безысходности единственного пути... Хотя да, одно и то же почти. Впрочем, все это неважно. Я правда хочу умереть.

Берсерк, немного поразмыслив: Откуда знаешь про то, что Бог отказался от сигарет?

М: Да так, слухи пролетели...

Берсерк в удивлении: Какие же слухи?

M: От охраны...

Берсерк: От охраны? Они наблюдают разве что через камеры, и я прошу иногда выключать звук...

M: Хорошо.

Берсерк: И тогда звук был тоже выключен...

M: Это проблемы вашего бардака...

Берсерк: Откуда ты знаешь?

M, строя пафосную мину неприкосновенности: Ты думаешь я залез кому-то в голову? Да от охранника вашего...

Берсерк: Как зовут охранника?

M: Не помню, мне не особо интересно.. Какое-то дурацкое имя вроде Карлхайнца..

Берсерк: Нет здесь таких.

М: Окей

Берсерк: Что окей? Отвечай ясно и четко, хитрец...

M: Видимо они все слышали или они не такие идиоты, ведь они наблюдали за вами...

Берсерк: Здесь вообще нет никаких камер...

M: Хорошо. Какая разница?

Берсерк: Большая. Что еще ты знаешь?

M: Ничего...

Берсерк, начиная злиться: Ладно, хрен с тобой... От вас нифига не дождешься адекватного контакта...

Берсерк про себя: Блядь, что еще может знать этот мудак? Как-то странно... Впрочем, может и вправду была какая-то утечка... Пока меня не было могло вообще случиться все шо угодно. Темное дело. Да и хрен с ним, выясним...

Берсерк: Ок, сегодня я хочу обсудить характер некоторых твоих деяний. Кстати, может ты еще знаешь о чем мы тут говорили с твоим долбанутым дружком?

M: Да нет, нас ведь ограничили в контакте, откуда мне знать...

Берсерк: Но про сигареты и Бога ты знаешь, хотя знать не можешь... Это невозможно.

M: Расследуй, Эркюль Пуаро. Твой отдел сформирован благодаря твоему опыту и стажу.

Берсерк, ударив кулаком по столу: Да кто ты такой!

M не дрогнул ни единой мышцей души или тела, привыкнув с детства к проявлениям агрессии.

Берсерк, сразу плюнув на свой гнев: Ладно, меня просто заебали такие сказочники как ты... Постоянно что-то не договариваете. Не удержался. Задушить бы тебя просто!

M: Но у тебя же есть грандиозный опыт, который ты почерпнул из своих университетов и бесконечных бесед с ребятами вроде меня. Что же случилось? Вытяни из меня нужные данные и показания.

Берсерк, вынимая из ножен зияющей справедливости сияющую от вазелина дубинку: Есть способ проще...

M. без капли страха в сердце: Можешь отрезать мне член. На том свете он все равно не пригодится.

Берсерк: Уверен в себе? А если правда тебе отрежу член? Скажу потом, что так и было... Поубавь пафоса.

M. совершенно безэмоционально: Я знаю как ведут себя подобные тебе в таких службах при определенных ситуациях. Можешь делать что захочешь. Я прошел через достаточное количество дерьма в своей жизни. Я одной ногой могиле, причем уже лет пять подряд. Тебе меня не запугать, Берсерк. На том свете я уже бывал пару-тройку раз. Как-то я перерезал горло сокамернику куском стекла у себя во рту, когда сидел в тюрьме в возрасте восемнадцати лет, и тогда якобы мои первые серьезные деяния были доказаны, но смерть сокамерника разрешила дело окончательно. Что ты хочешь? Расскажи мне о боли и страданиях что-то новое и я буду аплодировать, пока меня не вздернут на глазах публики...


Берсерк, раздражительно злостно заправляя дубинку обратно в ножны и снова усаживаясь на стул: Окей. Для начала, пользуясь возможностью, расскажи мне о себе в вольном изложении. Расскажи о своей жизни и о том, как ты пришел к нынешнему образу жизни по-твоему. Пожалуйста, я готов внимательно выслушать тебя...

M, закидываю руки за голову: Это долгая история.

Берсерк: Времени много. Либо выдели то, что кажется тебе наиболее интересным... Я заинтересован во всем.

M: Сейчас все это уже не имеет значения.

Берсерк: Даже написанный тобою манифест антипрогрессивизма?

M: Я скоро умру. Смерть интересует меня сейчас больше всего. Я отбирал жизни других людей, а теперь испытаю то, что даровал другим. Что ты хочешь знать? Мне не с чего начать, у меня была интересная жизнь, но пустая...

Берсерк: Твоя жизнь еще не окончена...