<<Город возведен на суставах несогласных. Город построен на костях умерших. Радуга пролегает в небе летящим ввысь самолетом, преломляясь в кривую слегка вертикального падения. Мы идем мимо улиц и знакомых домов, и летящий пингвин рассказывает об инстинктах танцующего стриптиз попугая, но у этого пингвина слишком знакомое волшебством лицо... Видно неподалеку от родных мест горящие дома, панику и волнения жизни. Два дома горит, а самолет давно упал где-то в скважине, и был слышен хлопок во сне. Во сне, потому что все происходило во сне. Кошка новорожденным клубком свернулась на средней полке черного шкафа. Ее убаюкивал отточенный временем ритм стрелки будильника. Приходилось поближе посмотреть на происходящее в шкатулке, которая утонула в болоте видимо. Видно кошку с синими множествами глазных скорлуп. Гладится кошка, которая рада теплу и смерти пробуждения. Самолет преломляется в изгибах небесных широт, вертикальной кривой падая во сне, и слышен явный хлопок. Вдыхаемый дым. Изгибы самолетной дистанции путаются в небе, в разуме радуге, летящей в небо. Дым невозможно вдыхать. Черную кошку в шкафу костлявой рукой гладит сама смерть. Сама смерть времени. Отступление. Люди вдыхают дым упавшей на горизонте химической ракеты. Все в дыму. Мы убежим с ней. Ее одежда - это все цвета зебры, то есть цвета ее волос и цвета снега. У зебры много волос на макушке, а у нее странные красные цветы на одежде. Штанинах. Собранных из кровавых грез солдатиков... Ничего не помнится... Не понять как это все происходит там у них. На чердаке. Салю и Баги были в ответе за падающую ракету, в блеске солнечных лучей отзывающуюся на каждый выкрик морпехов химической атаки. На танке. Летящесть на танке на на танке натанкенатанке на танке! Узоры войны, нет, на предмете... Это все не так. Предместье. Это все сначала, потому что война была в восходе законов деревянного гражданина. Ракета теряется в изгибах гибельной радуги, и тогда все закручивается стрелкой черного времени на будильнике из спящего шкафа, которым руководит кошка. Кошка самой смерти.

Разорваны так не могу нет и тогда впервые возникло слово МЫ произнесенное впервые как-то утром ytn ytdjpvj;yj

Нужно быть одержимым безумием или бесцветно-пустотным, но хотелось быть молнией, которая поразит в сердце Царство Господне.

Это было далеко от мира слабых и горделивых.

Разодранные лисицами кишки на мостовой, вымощенной из средневекового камня. Разорванные трупы храбрых воинов, повешенных на виселице, выпотрошенные слюни и блеклые вороньи глаза среди града окровавленных клинков. Я слышу эхо бойни в топоте копыт моего боевого коня. Я слышал песнь войны еще задолго до того, как королевство погрузилось в прозрачность стекол. Кровь на абсолютно белой стене коридора. Белый цвет - это цвет слепого жаворонка, крадущегося по трубам древесных костей и умирающих в зловонии бывших солдат и генералов, которые заливают свои легкие ромом потери. Падает последняя надежда среди осколков копий и продырявленных щитов. Пробитых насквозь щитов. Отважного жертвенного мяса. Я крадусь по трубам закостенения и смешения звуков. Мычащих коров и блеющих осликов. Катапульта запускает свой последний снаряд. Шестьдесят + одна жрица кидают игральные кости, предсказывая падение империи и увядания в глазницах новорожденных, когда Девять Чумных Убийц окутают цилиндры Юпитера среди разрывающихся стонов скорбной юлы, которая вращается своими циклами между пространства и времени. Когда все стянется в пружину времен - отравленные веки настигнет последняя война. Это будет война света против морока тьмы. И тогда слепнущий узреет отвагу. Среди каменного леса чисел. И среди дня, и ночи, плывущих в стальном океане дождливой бури. Я закрываю глаза и просыпаюсь к вечеру. Юпитер был построен на костях заключения союза мрака и бездны. Жезл гнется как свастика над пролетающим свистом огненного дождя. Юпитерианский карнавал пал. И его временные ориентиры указывают на разрушение цикла. Плач ветра раздираем этим стеклянным дождем, что минует суставы болота, что минует болота суставов. Юпитерианский карнавал пал под дождем стеклянного града. Это шифр. Проложенная вскользь тропинка. Кто разгадает его, тот убьет вечность и сделает непосредственность времени подвластной для восприятия формой. Наше время уходит, течет сквозь пальцы, подобно ветру огня. Я выкинул время за борт. Пространство в придачу. Я скинул бремя. Пространства и времени. Но есть ли что-то более реальное, когда горло холодит клинок льда? Огонь повсюду, внутри каждого движения планеты, внутри ее оборотов. Снаружи и внутри. Все гармонично лишь тогда, когда земля усеяна трупами. Ведь из смерти прорастает новое семя. Честь, благородство, благоразумие - это мир слабых людей. Мне интересна только человеческая судьба. Мой лед пламеннее солнечных лучей, которое растопит ледники Антарктиды. Но когда спадет цепь, что волочится по земле, ты услышишь зов свободы. Тысячи разорванных цепей в ночи, что скребечут и зовут в кошмарах своих обидчиков разъяренными сверчками. Это МЫ. Это разъединенные цепи победы и триумфа над пороком. МЫ разорвали их. Цепи волочатся, волочатся за нами, вьются прыжками одержимых проклятием коры белок, оставляя везде тени и следы тайных надгробий. Это критерий отсоединения замшеловых канистр. Кричи или не кричи, но цепи удушающим рывком утопят твой вскрик. И пламенеющая птица Феникс в сказочном лесу. В пламенеющем сказочном лесу. Кричащая птица Феникс. Огненная и золотая. Словно проливной дождь небесного пламени. Проливной огонь дневного света. Вездетекущая ночь размыливает осколки нерушимого. Покой воцарит однажды.... Когда все закончится... И центровое течение - это всезнание Абсолюта... Абсолюта... абсолюта... Под проливным океаном этих ледников не видно света. Лишь вечная антарктическая ночь. Мой лед пламеннее огненных лучей, источаемых солнцем, которое растопит ледники Антарктики, но под проливными огнями океана этих ледников не видно света. Его застилает непроницаемость дня. Среди дневных лучей все иначе, нежели среди облаченного в месяц заката. В ночи проще разглядеть, что мертвые не дремлют. Конь скачет под огненным градом копий, возникающих из кедрового древа жукоедства. Кедровый жук осатаневших глазниц асфальта. Конные рамы разъедает щелочь. Бумага рвется под натиском пластика>>.

Буря окончательного безумия осколками зияющего хаоса пронеслась в суставах и умах двух собеседников после последних слов Бога.

Кровь лилась ручьем на пол из их глазных яблок, ушей и ноздрей, кровь лилась через вентиляцию наружу и затопляла доверху стоки, колодцы и города красным, и кровь все утекала, заполняя комнату океаном лавы пламенного Стикса, и было ее больше, чем может вместить энергии каждая отдельная Вселенная, но летального исхода за этим не следовало. Смерть стала вечной как и неизбежно стоящая перед ней в камере пыток агония. Время стянулось теперь разве что в пружину бесконечно длящегося ада, в котором триллионы ионизированных игл холодом космического безбрежного простора приводили их к непрекращающимся мучениям, проникая глубоко под вырываемые ветром неизвестной силы ногти, внутрь каждой поры мельчайших частиц души и каждого участка ДНК. Кожные покровы лопались, трескались и множилась истязаниями фрагментации, покрываясь сначала трещинами как при нахождении в открытом космосе без скафандра. Безумие ада. Ад безумия. Торжество неубиенного умирания.

Но все закончилось настолько же моментально, насколько и началось.

Часть
III
Планетарная пыль звездных дорог: Покаяние II

Бог и Бесерк Морковин очнулись в тот момент, когда электронное табло прямо под металлическими часами загорелось красным. Теперь же это, слава богам, была не кровь, а обычная надпись <<STOP>>. Ее красноватые буквы были прекрасны, отдавали немного цветом дешевой лиловой помады, которую можно купить где-нибудь в московском переходе.

В абсолютно немом шоке и недоумении они взглянули друг на друга ошарашенными и пустыми глазами.

Бог: Что это бля было? Чувааак мой мозг в смятку... Это была иллюзия? Что это?...

Морковин, окоченевший от пронизывающих кожу заморозков северного полюса: Время нашей беседы вышло.... Меня сейчас вырвет и я ничего не понял... Но у меня есть ответ... Продолжим... Продолжим потом... Вечером… У меня просто нет сил говорить... И я знаю..


Морковин потерял сознание. Проснулся Берсерк уже в больнице. Ужас где-то застывал еще в подкорке его мозга, когда он пытался осмыслить происходящее. Это был очередной кошмар наяву, связавший своими щупальцами разум в вечности одного тающего мгновения. Дни пролетали ирреально и тяжело. Берсерк отсутствующим взглядом пластмассовой игрушки смотрел на узорчатые стены и шторы палаты, всматривался в каждую трещину и неровность окружающего пространства, видя в них больше чем потерявшие былое могущество рухнувшие империи и лежащие в сотнях световых лет от дома недосягаемые галактики. Врачи ставили ему свои болезненные уколы и меняли капельницу, давали разноцветные таблетки, а потом уходили и часто закрывали за собой двери, хотя в палате было и так слишком жарко. Никто не знал о происходящем тогда, кроме Берсерка и Бога. Одна мысль о сделанной записи беспокоила Берсерка больше, чем слезы его жены, которая вместе с детьми навещала его сначала два раза в неделю, а потом стала навещать и четыре. Он вспомнил об этой записи не сразу, где-то на четвертый день восстановления, и ответ, опять же, пришел к нему из мутного утреннего сна, что сначала был падающим на его измучанное лицо солнечным лучом, который просвечивая тюль утекал в его поры и щели закрытых век, и уже потом, перерождаясь в глубине его живого тела, в мозге Морковина, словно в черном потустороннем ящике, возникали странные и чудные миры. Берсерку снилось все, что тогда происходило, но отличие было в сумрачном повсеместном тумане, который тянулся дымным облаком откуда-то снизу, из земли... Глаза Бога застывали в черноте, из них лилась жирными длинными струйками лунная плазма, по цвету походившая на все оттенки планеты Земля, если взглянуть на нее (Землю) из иллюминатора. И вся таяло, таяло, мялось дымчатой галлюцинацией, когда вдруг Морковин нажал на кнопку магнитофона и проснулся вновь в своей больничной палате. Тогда наш герой и понял, что нажал на кнопку и действительно все записал, и сейчас запись наверняка находилась в отделении среди архивов его экспериментальных трофеев. Он размышлял о том, что по ошибке они с Богом создали вторую кассету, которая может быть гораздо опаснее по уровню своего воздействия на человеческую психику и своей темной энергетической составляющей. От этих мыслей он громко и по-детски смеялся в одиночной палате, где все стены были покрыты подозрительными желтыми пятнами, но потом на лице его появлялось серьезное выражение, поскольку страх и непонимание вытесняли собой его храброе естество. Нет, это не могла быть еще одна кассета, нет... Но он не был уверен уже ни в чем. То, что испытал там Берсерк, было в новинку даже для такого опытного специалиста как он, и наверняка это стало точкой разрыва между миром прежним и нынешним, ведь все произошедшее тогда оказалось за гранью любой тяжеловесной метафизической теории. И все же, да, кассета могла впитать в себя все первобытное зло проклятья, что было привнесено в мир устами Бога, через которого, в тот момент, вполне вероятно, действительно говорило НЕЧТО, о чем обычным человеческим существам не стоило бы размышлять ни вскользь в темной комнате, ни тем более тихой украдкой, скользящей по перилам ночи в отсветах зеркального месяца, прокладывающего серебряную тропинку своим светом через оконные соединения квартир. Это была действительно страшная тайна, потому что некоторые ощущения корявыми гвоздями укоренились внутри тела и души Берсерка, а некоторые словно размылись или забылись, хотя он все же помнил боль тех бесконечных секунд. Лучше было бы все забыть под тяжестью наркоза, но забывать не получалось... Часами он разглядывал ночной потолок и искал в нем новые формирования созвездий. Город еще не спал, а он сутками вязнул в своей мглистой дреме.

Когда столица окунулась в чужеродность сплетения неоновых сновидений своих вывесок, Берсерк активизировался и стряхивал пепел сигареты на белосветный подоконник, дабы немного сгладить пустоту раздумий, которые достигали брожения в болотном бассейне его мозговой желчи. Лепестки его пепла оседали на выкриках сверчков, эхом своей тайной жизни гнездящихся в травах и стеклах окна. Он опрокидывал пепел, и тот замедленно падал на свитые в углах подоконника коконы ночных гусениц, сонно таящихся куколками в предвосхищении своей рассветной трансформации. Все было нереально, и нереальны были мысли Берсерка, отдаляя его от Земли куда-то чрезвычайно далеко, прямо на край ночных ощущений, где сердце замирало и билось двести световых месяцев в секунду... Дым таял как сны, и сны уходили в никуда, растаяв все до единого тяжкой коматозной дымкой. В трещинах стены багровые пауки плели узоры своих вселенных, сотрясаясь на тонком шелке своей паутины от сигаретного ветерка. Через пару месяцев Берсерку стало гораздо лучше, но грудная тяжесть еще душила его ум... Хотя он чувствовал себя гораздо более бодрым и активным по сравнению с первыми неделями своего забытья. И вот, еще в беспамятстве своих надежд, он собирал свои вещи в матовую сумку, чтобы продолжить длинное и непонятное расследование, хлопая тонкими ресницами и не осознавая своей цели... Ответ уже был припасен у него в кармане, больничные дни не утекли без следа его мыслей, поскольку мыслительные вихри тогда стали для него единственной отрадой. Ведь все-таки он проработал в ФБРР целых шестьдесят пять лет... Но тогда все было слишком странно даже для него. Желтые глаза кошек плавали в бетонных лужах асфальта, когда он направлялся к остановке в пасмурную погоду... Он шел вперед, просто продолжал идти...

Закуривая на остановке очередную сигарету, он думал о подъезжающем автобусе... Вспоминал об автобусе... Автобусе... И вот он уже поднимался по его грязной ступени, заходя внутрь, ощущая, что будто бы находится в симуляции и сейчас обратится в неподвижную статую, потому что программное обеспечение начнет снова сбоить, но все шло своим чередом, только вот не удавалось выкинуть из головы весь тот ужас данного ему в беседе с Богом откровения во всех его подробностях... А дома Морковина ждали жена с детьми, что были рады его возвращению после длительного восстановления. И все обещало начаться снова, гамма хотела взорваться миллионами цветов жизни, и взрывалась раз за разом в спинном мозге. Только вот было все равно тяжело. Неподъемная тяжесть пустоты в грудной клетке мешала осуществить глубокий вдох. Между делом, впереди у Морковина было долгожданное общение с загадочным и многие годы неуловимым M., которому фантастическим образом удавалось не оставлять на месте преступления не единого следа своего ДНК, ни единой ворсинки или волоска. До одного злополучного апрельского дня...

Берсерк Морковин вышагивал по треснувшим плитам, до дома оставалось одиннадцать шагов... В теплой уютной квартире, пропахнувшей готовкой праздничной индейки, его ждали ласка и любовь близких, их нежные руки и милые душе лица, но сердце его по-прежнему судорожной пружиной сжималось от каждого жеста и взгляда окружения... Почему все было так? Он не знал. Это просто жизнь. Одна единственная жизнь, и хотелось прожить ее достойно и равноценно дарованной ею красоте и возможности созерцать эту красоту. Но нужно было понять, чего же все-таки происходит?... Морковин закрывал глаза, но видел только узорчатые абстракции... Темнота, в которой рождается жизнь. Неужели это все, что есть? Он спрашивал себя в минуты объятий со своей женой. Он гладил дочку по голове, но рука его застывала в спазме нахлынувшего волнения... Что это все значит? Люди - это просто всполох света, который выплевывает темнота, и загораясь среди абсолютной тьмы, свет уже не желал быть растворенным в неизвестных корнях своего зарождения. Ради чего все это было? Что-то изменилось в тот день его возвращения... Это было нечто болезненное и почти никак не было связано с кассетой, она лишь дала небольшой толчок Морковину... После полубессонной ночи он вновь открыл глаза в шесть утра, как всегда будучи бодрым и полным сил, либо пытаясь создавать впечатление собственной энергичности. Встреча с M. уже не казалась такой долгожданной, ведь, возможно, ему следовало всего лишь посмотреть в треснувшее пару лет назад зеркало, поскольку в нем уже содержалось достаточно тревоги. Но зеркало было словно разбито вдребезги, да и он не хотел смотреть на себя, будто остерегаясь чего-то, так что он опять собирал вещи, жена разглаживала утюгом небесно-бирюзовую рубашку, дети играли с котом камышового окраса в песочнице, пока старые коричневые ботинки вновь казались слишком малы для ступни Берсерка. Он снова обнимал родных, будто бы этот раз действительно был последним... Он вышагивал по плитам обратно, пока в желудке плескался утренний свежий кофе, а нёбо все было соленоватым и странно прогорклым. Видимо он коснулся свежеокрашенной оградки или еще чего-то, даже не заметил как... Интересно, уже успел запачкаться, пришлось вернуться и тщательно помыть руки с мылом. Он не опаздывал, так что закурил сигарету лейбла рэд эпл, от скуки опрокидывая садового гнома, который, судя по всему, треснул из-за своей старости и запущенности. И вот он уже стоял в автобусе, а вот перешагивал порог бюро. Все было как во сне. Но вроде сном не было. Хотя он не был уверен. Все повторялось и повторялось, и Берсерка порой не покидало чудное ощущение того, что он все еще в бессознательном состоянии, точнее и не выходил из него, не покидал клетку бессмысленного бестелесного сна, но все это скорее было остаточным следом его недавнего потрясения и медикаментозного лечения в больнице. Так он рассуждал. В коридоре бюро он столкнулся с Клавлендией Первозданицше, работницей отдела ведения переговоров и ведения расследований посредством введения допрашиваемых в неглубокий гипноз. В помещении уже распылялась тягучая воздушная волна напряженной важности диалога. Пот блистал на очках и на лбу.

Клавлендия: Берсерк... Рада вашему выздоровлению и возвращению в наши ряды. Как вы? Как ваша семья?

Берсерк: Все замечательно... Вы... Да... кхм... Я должен встретиться с M., я как раз направлялся в ваш отдел. Семья хорошо, да, но все еще чувствую себя немного устало.

Клавлендия: Ничего. Это пройдет. Скоро будете в свежайшем виде! Вы принимаете прописанных нанороботов два раза в день?

Морковин искренне удивляясь: Каких нанороботов?

Клавлендия: Эти таблетки для улучшения сна... Ах, вы не знали...

Берсерк: Простите... Что происходит?

Клавлендия: Мы управляем вашим разумом, Морковкин.

Морковин: Ммм... Что вы сейчас сказали?

Клавлендия, милашно улыбаясь: Я говорю это специальные нанороботы, разработанные в отделе генной фармоинженерии! Это таблетки, так сказать, ну или не совсем таблы, но это своего рода инновация из специального научно-экспериментального подраздела бюро под названием Утилитарный Туман, это такие наномеханизмы, которые взаимодействуют с плазмой вашей крови и стабилизируют распределение витаминов... Улучшает сон и здоровье в целом.

Берсерк: Простите... Это у вас шутки такие? Я явно слышал, что вы сейчас произнесли другую фразу...

Клавлендия, искренне ничего не понимая, сексуально и женственно до невоображения поправляя собранные в пучок золотистые косы *тупые девки, все траблы и войны миров из-за вас (осуждаем высказывания автора): Вы о чем? Наверное, вам и вправду нехорошо... Может попросите отгул? Знаете, Берсерк, мы за вас очень переживаем... Всем отделом. И люди из других многих отделов ждали вашего возвращения, но нас беспокоит ваше самочувствие…

Морковин: Нет, простите... Все хорошо... Видимо правда что-то причудилось, какая-то нелепица... Извините меня, я нормально чувствую себя, просто немного устал после всех этих больниц и прочего... Я готов к сегодняшнему допросу.


Клавдлендия, милашно скалясь: Брать отгул - это естественно для человека вашей профессии, вы бы и вправду отдохнули еще немного, Берсерк Петрович, ибо мы все живые, и даже у специалистов своего дела сдают порой нервы... Не знаю, на вашем месте я бы вообще не справилась... Столько ужасных вещей окружает нас вокруг в повседневности.

Берсерк: Ох, я слышал, что в вашем отделе гипнотических разработок тоже порой приходится не сладко...

Клавлендия: Да, но общаться в таком количестве с серийными убийцами я бы не смогла... Мне приходилось наблюдать саму смерть во время неудачных переговоров, но это немного другое... Долгие годы изучений дали нам понять, что большинство из них не больны и не страдают от психических расстройств, но через что нам пришлось пройти? Через их миры, сплетенные из плоти и крови, из которой состоим и мы с вами, Морковин.

Морковин: Вы клоните к тому что...

Клавлендия: Я клоню к тому, что вам нужен отдых... Впрочем, мне уже нужно бежать... Спасибо вам. Просто спасибо, что вы с нами. Ну, я пойду... Успехов. И не забудьте про своевременный прием нанотаблеток... Они помогают, на своем опыте знаю... Успехов, Берсерк!

Берсерк: Да, хорошо, и вам...


Он не успел сказать свое последнее слово, Клавлендию как зимним ветром унесло, а из ее серой папки вылетел какой-то белый лист. Внизу располагалась буква M. в качестве инициалов.

Берсерк про себя: Хмммм.... Интересно... Ладно, потом верну ей эту бумажонку, сейчас я должен заняться своим отделом... И допросом очередного сказочника.


Он ехал в стеклянном лифте в обивке из шкуры вымершего белогривого медведя на восьмой этаж здания, на котором содержались временно заключенные для допроса и сбора психических данных для его отдела исследований.

Сердце замирало и отмирало. Сердце как клапан, что качало тревогу струйками красных рек.


Сегодня. Это тот самый день. Чтобы что-то узнать. И вот Берсерк уже стоял в напряженной позе возле помещения допроса и бесед, собрав все силы в потную руку и ни разу не сомневаясь в ту странную секунду в правильности своего решения и вцепившись своей ручкой в металлическую ледяную ручку двери, которую, спустя пару ненужных школьных шаркающих движений ногами, он все-таки повернул, после чего свежесмазанные петли приятно завизжали, подобая скрипу железного инсектоида, насвистывающего инопланетной сиреной завываний птеродактиля свою симфонию неизведанных экзоземель, мало обогащенных ультрафиолетовым морем жизнеутверждения...

Табло под часами загорелось ярко-зелеными огнями надписи <<DO IT>>.

И вот Берсерк сделал шаг вперед, к истинной правде начала и формирования всего, возвращаясь к первородной темноте того самого зарождения световых бликов, обращая свой взор к неизвестному, к немыслимому, неклассифицируемому, чуждому, но первоначальному в своей чужеродной неосязаемой основе... Воронка открылась и схлопнулась моментально, закрывшись за его спиной дверью из все того же наскучившего металла. Дурацкие железные двери дурацкой металлобетонированной клетки.

Они заговорили. Сразу, как увидели друг друга, ведь это и предполагает работа в отделе Берсерка.

Берсерк, подсаживаясь аккуратно на стул и доставая бумаги из папок: Ну что же, вот мы и встретились...

М. был парнем в фиолетовой спортивной куртке какой-то южно-корейской фирмы и с волосами непонятного багрово-коричневого оттенка, который почти не встречается в природе, но однозначно они не были выкрашены. На нем были военные сапоги вроде берцев, на пальцах и шее отсутствовала какая-либо бижутерия, а на веках его просматривались еле видимые черные следы, словно расположенные на его судьбе черные метки некого пиратского проклятья... Лицо его не выражало эмоций и выглядело скорее равнодушным ко всему, что когда-либо происходило на белом свете... Возможно, его интересовал только черный цвет, единственный из которых он считал антицветовым пробелом зарождения всех остальных оттенков многообразия колористической гаммы, соответствующим спектрально нераспознаваемой глазом цветности в абсолютном смысле.

M, не тратя энергию на приветствия: И как ты себя чувствуешь?

Берсерк: Что?

M: Как ты чувствуешь себя сейчас находясь в этой комнате со мной? Расскажи мне...