Вот так Дима отпугнул того, кто лишь пытался казаться тигром среди темноты московских джунглей. Николай с облегчением выдохнул и вытер пот со своих очков, а потом в смятении и тревоге обратился к товарищу.

-Слушай, как ты это сделал??? Я даже ничего не успел понять. Он был в несколько раз больше нас, мог просто нам кости переломать и изрезать на куски, а потом сделать абажур из нашего кожного покрова. Блэт, ты что, в голову ему залез и что-то там настроил на необходимую частоту?

Губы Димы сверкнули таинственной улыбкой, походя на половинчатую окружность месяца в звёздном небе. Достав и сложив застрявший в решётке стоков охотничий нож, он повернулся к Коле. Дима ощущал себя в те мгновения проплывающим в лунной реке мертвецом, который уже освободился от вопрошаний и поисков.

- Я и сам не знаю. Это было пламя внутри меня. Точнее это пламя расстелилось повсюду, выходя словно из глубины моих глазных яблок и обжигая пространство вокруг нас. Почему звёзды сияют ярко во тьме? Наверное, потому что им там удобно среди космического одеяла пустоты.

Николай усмехнулся, делая вид, что ничего не понял. Они присели обратно на бордюр.

Николай: Да уж, я так не умею... Не думаю, что у меня есть такой дар убеждения или влияния на человека. Хотя мне говорили, что я приставучий манипулятор:)))

Дима: А не нужно ничего менять, ведь можно просто подминать пространство под себя силой собственной веры.

Николай: Хм... Это как так? Какой ещё веры?

Дима: Вообще любой. Даже Веры Ивановны. Можно быть христианином, а можно узреть бога в каждом объекте своей квартиры и сделать из нее свой личный храм, при этом не внося бога в предметы, но понимая, что они сами по себе являются богом.

Николай почесал подбородок и судорожно поправил очки. В голове вращались хвостатые мысли-землеройки, пробуривая свои ходы в скважинах черепной коробки.

Николай: Мне кажется, что я понимаю о чем здесь идет речь, но мне больше нравится лес, туман и горы, над которыми осадками нависает печаль заката уходящего солнца.

Дима: Солнце никогда не уходит навсегда, и пока мы здесь, возможно, всегда будет освещать наш путь, Коля. Для меня нет различия между городом и лесом, ибо природа повсюду и всегда жива, она не может умереть или исчезнуть просто так, изменив свой облик, поскольку в нем она и продолжает существование.

Николай: Это, конечно, весьма чарующе, очень по-азиатски, кстати, в достаточной мере философские суждения, хоть ты и скажешь как всегда, что ты не философ и даже не мыслитель, а просто прямой передатчик жизненной энергии, но тем не менее, меня интересует один вопрос.

Коля нервно поправил очки, а Дима слушал, поглощая внимание собеседника.

Николай: Не кажется ли тебе, что есть необходимость бороться с устоявшейся и прошедшей через века цивилизацией как формой человеческого мировосприятия и идеологии?

Дима улыбчиво задумался, но выпалил ответ достаточно быстро

Дима: Ответ содержится в твоем вопросе, поэтому я привык говорить всем, что насущных вопросов вообще нет в природе. Вопросы - это всегда ответы, и нет важных интересных вопросов, потому что у нас всегда припасены свои ответы, которые нам не помогут все равно. В том то и дело, что нынешняя форма мироустройства, выраженная во всеохватности сформированной людьми цивилизации, является наиболее выгодной и удобной для нас. Да, цивилизация - это устоявшаяся форма нашей идеологии и мировосприятия, но это скорее необходимость, вынужденное зло, если захочешь, хотя я не вижу нигде никакого зла. Я верю, что жизнь в целом является борьбой, но постоянно задаюсь вопросом о целесообразности восприятия единственной жизни как борьбы, противостояния, противопоставления.

Николай, ерзая пыльными ботинками по желтым листьям: Почему же тебе противно видеть жизнь как вечную борьбу? Это ведь так романтишно...

Дима: А с кем мне бороться и зачем, если эта самая цивилизация несмотря на невозможность своего совершенства, дает мне абсолютно все, что мне может быть необходимо для моего счастья и процветания? Вот это интересный момент. Смотри, твоя жажда разрушения растет из твоего непонимания несовершенства мира, который для тебя как для типичного контркультурного мыслителя представляется состоящей из ошибок тюрьмой. Звучит парадоксально, но ты не можешь понять, что в целом мир нельзя качественно исправить, он всегда будет полон ошибок, которые на самом деле ошибками не являются, но поскольку твой разум бьется как птица в клетке непонимания чуждости совершенства природе, ты всегда будешь находиться в поиске этого более совершенного мира, этого утерянного невозможного Эдема, твоего личного мира грез, который преисполнен твоей романтикой единства и спасения душ... Но единства нельзя достичь, оно всегда было изначальной субстанцией человеческой природы.

Николай: Роберможно.

Дима: Что значит эта приставка?

Николай хитро улыбнулся.

Николай: Робер - это и есть суть единства, и это роберкруто! Это скрытая структура человеческой жизни, которая поможет нам всем качественно измениться и больше не болеть. Я первый наткнулся на это. Эта приставка воссоздает скрытую структуру цельности сущего, которая на самом деле не скрыта, а является открытым проявлением нашего естественного ритма тела, о котором нельзя почти ничего толком сказать прямо и не прозаически.

Дима удивился.

Дима: И как же это должно работать?

Николай: Роберникак. Это уже работает.

Дима в замешательстве: Я не понимаю.

Николай: Смотри, эта приставка идеально подходит к любому слову в мире. Роберчебурек. Робервойна. Роберфлекс. Робертянка. Роберокно. Робердверь. Я даже думаю, что в будущем будет изобретена мыслителями робердиалектика, которая будет утверждать единство, которое сможет выразить себя через структуру языка.

Дима: Слова - это не язык.

Николай: Еще как язык. Говяжий.

Дима: Объясни.

Николай: Есть такое словосочетание: <<Говяжий язык>>. Теперь язык существует, потому что я только что создал его.

Дима: Именно поэтому и нет языка, потому что мы с тобой не можем понять друг друга и прийти к согласию. Взаимодействия не существует.

Николай: Поскольку нет самой нужды в понимании. Понимание тут вообще не должно упоминаться.

Дима: Ты сейчас придумываешь диалектику, но слова не являются миром.

Николай: Слова не являются ничем иным, кроме мира.

Дима: А мир ничем иным, кроме слов. Значит ты сам себя опроверг. Мы пришли к тому, что слова мертвы.

Николай: Не становимся ли мы тогда жалкими постмодернистами?

Дима: Видишь, слова все-таки важны. Я мог бы тебе сказать, что постмодернизм - это просто скопление звуков, проходящих через нашу гортань.

Николай: Но это так и есть. Тем не менее, без слов ничего нет. Нельзя даже сказать, что слова проходят через гортань, потому что не было бы такого слова.

Дима: Ничего и так нет. Гортань - это просто слово.

Николай: Тогда я перегрызу тебе гортань. Мир создает слова, которые могут сформулировать его. Есть ли боль от перегрызания гортани?

Дима: Пожалуйста, грызи меня полностью, как гранит диалектики. Слова создали мир, который сформулировал мир слов. Боль есть, но она не боль.

Николай: А что же это за импульс такой внутри? Вещь в себе? Ладно, что же тогда есть, если нет слов?

Дима: Я не говорил, что нет слов. Нет того, что обозначается словами. Есть только тело, воспроизводящее словесный шум, который ничего не значит.


Николай: Что же это получается, все же мы пришли к обсуждению вещи в себе? Это как раз есть. Есть то, что называют слова, потому что они рождены в теле, и неважно что они называют, потому что они доказывают существование тела, и это значит, что есть всё остальное вне тела.

Дима: Так оно есть, и дело не в том, что всего остального нет или оно есть, а в словах, которые ни на что не указывают, кроме абстракций.

Николай: Они указывают на присутствие. Присутствие чего? Некоторого движения. Это объективно и становится понятно на примере приставленного к виску пистолета. Реальность становится очевидно реальной.

Николай достал из под плаща пистолет и приставил к виску Димы.

Дима: Бля, ну нинад

Николай: Это просто роберзажигалка

Дима: Хорошо, продолжим. Так вот, плевать на всю эту фигню, если честно, давай лучше про систему.

Николай: А мне понравилось, бля. Мы остановились на вещи в себе.

Дима: Я не кантианский перец, я его даже не читал.

Николай: Кого?

Дима: Никого. Я просто работаю на заводе по переработке философских книг в топливо вечного двигателя. Я их не читаю, просто бросаю в котел и нажимаю на кнопку, и все эти слова перерабатываются в энергию вечного движения. Иногда читаю случайные страницы и разглядываю содержимое самих обложек.

Николай: Ясн.

Дима: Так вот, Робер, я не вижу смысла бороться с какой-то вымышленной детьми системой, ибо иная форма правления или цивилизации абсурдна и утопична. Конечно, я раздражен вырубкой лесов и убийством людьми природы, но я пытаюсь просто расслабиться, привыкнуть к изначальности беспрерывного течения природы во всём сущем. Ты романтик, тебе и нужно бороться. Точнее думать, что борешься. Твое мышление сформировано тоже какой-то культурой, с которой ты борешься, а с культурой нет единства, потому что она это слово создало. Единство - это не слово, а что-то другое.

Николай: Что же это?

Дима: Ничего. Никакого единства нет. Выкинь это из головы. Чем скорее забудешь, тем скорее найдешь свою истину.

Николай: Если бы роберединство было роберутопией, то я бы давно уже роберутопился.

Дима: Наши с тобой мысли - это уже одна сплошная утопия. Но меня это не расстраивает в отличии от тебя. И таких бунтарей как ты я люблю на самом деле, поскольку я понимаю суть любого бунтарства, а заключается она в желании веселиться и получать удовольствие. Не всегда, но по моим наблюдениям частенько. Просто кто-то говорит, что почему-то это может быть неправильно, словно это противоестественно или по-детски. Или что в продолжительной перспективе трата единственной жизни на одни только предоставляемые индустрией развлечений услуги не видится им многообещающим надёжным источником истинного счастья. А вот я люблю детство. И ведь можно ещё быть наедине с собой и просто созерцать, словно Лао-Цзы, тогда ты будешь как отрешённый от суетности ветер, которому всё нипочём, но который вечно длится в постоянстве жизни… Попросту летит. Вездесущ. Незамутнён. Спокоен. Истинно бессмертен. Прекрасен сам по себе. Ах, Дао…

Николай: Да какая разница что говорят пердуны... А вот дед мой говорил: <<Блэтси робер детство детка>>.

Дима: Точно подмечено. Это у вас в крови. Любите придумывать новые слова, потому что стремитесь к совершенству.

Николай: Все и так совершенно. Совершенно прекрасно.

Дима: Да, красивая ночь...

Ветер весенней свежести продувал их щеки и сердца.

В какой-то момент Дима замыслил из любопытства полоснуть по горлу ножом Колю, который в эту минуту вспоминал детство, лето, Крым, лагерь, прядки в березовой роще, любовные сны, первую девочку Настю, прилипший к ее губам леденец... Не то чтобы у Димы в целом когда-то были насильственные наклонности или дурные мысли, особенно в отношении Николая, скорее это был миг вожделения детской шалостью, внезапно странная и вздорная мысль, но даже скорее не мысль, а неожиданно воспылавшее в нем ощущение интереса исхода действа при его поступке. Конечно, ничего не произошло, ведь это было сиюминутное ребяческое помутнение отражавшихся в полупьяном уме океана осенних звезд. Дима в школе мог хулиганить, но к Николаю, с которым они познакомились во втором классе, он никогда не приставал из желания навредить. Напротив, именно тогда, впервые встретившись в школьной столовой во время обеда, они и подружились, поэтому Дима не мог ненавидеть или недолюбливать Колю, который был его вечным напарником, единственным верным и настоящим другом, который никогда его не предавал и не подставлял. Того же мнения был и Николай, с первого взгляда влюбившись в сиреневые глаза и галстук в зеленую горошинку Димы, который мутузил ботана головой об мусорное ведро, вытряхивая из него последние украденные у матери копейки, которые тот (ботан Игорь) намеревался потратить в вечернем компьютерном клубе <<Заря Люцифера>>. Такова была истина их связи. Да, они были неразлучны, но сейчас ребята собирались отправляться в сон в своих лачугах. Они еще недолго посидели на бордюре, закончили обсуждение диалектики, кино и случившегося, а потом разошлись по домам. Перед расставанием мальчики обнимались и по девичьи гладили друг друга по спине. Дыхание осени проходило через замки пальцев, и нечто странное и неописуемое запряталось лоснящимся зверьком в их чувствах... Возможно, это действительно была любовь, а может и вправду что-то более неподвластное для описания одними только словами. Во время объятий с любимым другом, Николай подумал застрелить его из пистолета, украденного год назад у отца Димы во время их лесного похода. Да, никакая это была не роберзажигалка. В тот день отец Димы хвастался своими намерениями убить и освежевать горного оленя. Сначала отец хотел убить спящее в кустах беззащитное животное, прицеливаясь в него из своего огромного индейского лука, острие стрелы которого было смазано первосортнейшим ядом притаившихся в болотных чащах жаб и галлюциногенных лягушек, но Николай предрешил исход злодеяния в мелодраматическом порыве своего чувствования судьбы Анны Карениной (или даже Анны Кариной), в рывке представ во весь рост перед изумленным охотником, расставив в обе стороны как при падении с крыши руки и широко растопырив потные пальцы. В ту секунду Николай был абсолютно спокоен, совершенно четко и ясно осознавая свои действия и цели в этом мире, будучи готовым умереть в компании березового весеннего ветра на плачущих глазах милого бойфренда. Это был истинный героизм ангела, что расправил свои крылья за миг до падения в бездну, акт самопожертвования милосердного сердца Иисуса или иного замечательного умилительного создания, которое было готово умереть за чужие грехи, отстаивая ценность сохранения жизни человека и вообще любого другого земного (и не только) существа. И вправду, Коля был и остается ласковым и добрым парнем, беззастенчивым носителем света высшего сострадания, в праведных порывах своей безграничной жажды справедливости отстаивая жизни любых организмов, даже самых малейших и казалось бы незначительных, либо самых низких и порочных, вроде Гитлера или Сталина, или какого-нибудь детоубийцы и террориста. Все обошлось и Коля выжил, хотя скорее взаправду хотел умереть за благое дело как его герой и покровитель воздушных революционных мечтаний - чудотворец и самурай Юкио Мисима, пытавшийся совершить в своё время военный переворот и повернуть само время вспять, совершив сразу же после неудачи сэппуку с традиционным заключительным отрубанием головы евонным кайсяку в финальной точке суицидального героического ритуала.

Коля жалел всех, но не жалел себя, думая, что должен однажды будет отдать свое тело земле, чтобы из нее выросли потом цветы с лепестками оттенка сиреневых глаз и галстука в зеленый горошек Димы... И после его смерти стал бы реален дух абсолютного христианского милосердия. Так думал Коля, просыпаясь каждое утро живым и невредимым, молодым и дышащим легкостью своей свободы. Что же касается пистолета, отец Димы тогда подумал, что забыл ствол дома и не заподозрил ни в чем чудаковатого парнишку Николашу, который, пока все спали, стащил оружие из палатки и зарыл его в том лесу, поскольку знал дикие места лучше имен всех своих бывших любовниц. Помнил Коля только свою первую Настену, он даже зарыл пистолет именно под той березой, на которой пятнадцать лет назад были высечены ножом для резки бумаги имена влюбленных. Коля + Настя = Чмоки. Как это мило. В общем, Коля тоже не хотел причинять любимому парню боли, но просто его охватила жажда всегда владеть этими прекрасными радужками Димочки, утонуть в их сиреневой глубине прямо там на месте, завязать его галстук на своей руке в районе локтя и бахнуться этой небесно-морской глубиной прямо в вену, даже если бы это было один раз и пришлось бы умереть от передоза горошка, поэтому он незаметно пропихивал свой серебрённый пистолет через трусы и зазор в ширинке штанов и терся им об живот Димы в момент объятий... Дима тоже о чем-то думал тогда, чего-то хотел. Скорее всего закурить настоящую сигарету и признаться следующим утром или вечером Коле в своих чувствах.

Вернувшись домой, Дима заправил киберсигарету теневым субстратом лунного измерения с алиэкспресса.

Когда Коля вернулся домой, он обхватил голову руками, упал лицом на кровать и истерически громко по-детски заплакал.

Часть ll

Сиреневая Дымка Ужаса: Покаяние

Ночь пылала ярко.
Берсерк Морковин вот уже шестьдесят пять лет работает агентом в ФБРР - Федеральном Бюро Расследований России. Около семи месяцев Морковин страдает от проблем связанных с инсомнией, и уснуть ему не удавалось так же и в эту ночь. Его профессия усугубляла ситуацию со сном, поскольку Берсерк десять лет назад перевелся в отдел допросов особо опасных преступников и исследований устройства психических процессов серийных убийц. Последний массовый убийца и психопат по кличке Бог высосал из Морковина последний энтузиазм в расследованиях и допросах. Так казалось, а потом он выпивал свои специально выданные ему в бюро ноотропы для улучшения сна и настроения, и все становилось на свои места. В любом случае, даже если сил не хватало, Морковин собирал ее остатки в кулак и продолжал двигаться вперед по карьерной лестнице, поскольку в его душе с возраста трех лет воспылало пламя правосудия и несения знамения доблестной справедливости. В тот день, когда ему исполнилось три года, он увидел из окна своей детской мальчика в маске камышового кота на ночной улице Нео-Москвы, который безжалостно задушил и растерзал жаворонка в песочнице неподалеку. Однако, судьба распорядилась так, что Морковин не стал убивать других и испытывать в таком действе перманентную потребность, а стал тем, кто будет ловить преступников и засаживать их в тюрьму до конца времени. Он уже тогда знал это, знал в возрасте трех лет, что будет работать в какой-то важной государственной службе и вершить судьбы разных людей, и тяга к вершению правосудия факелом неиссякаемой жажды горела в его глазницах, когда мама кормила его из ложечки гороховым супчиком. Он хотел найти того мальчика на следующий день и что-нибудь сделать, но родители сказали ему, что его семья переехала в старый район бывшего Готэмграда. Много тогда ходило легенд среди окраин о ветхом построении, напоминающем владения Носферату, в котором проживала та семья, члены которой, кстати, носили фамилию Батори. Впрочем, к этому мы вернемся в нашем повествовании. Мечта маленького мальчика сбылась, и из крохотного мечтателя он вырос в великосердечного хранителя миропорядка. По крайней мере, нужно признать, что он не считал это возмездием всемирному злу за его зло... Хотя, не считал ли? Нет, Морковин всегда знал, что должен защитить мир, он был честен с собой и коллегами в своих светлых намерениях предотвращения, и поэтому старался больше узнать о мире серийников и психопатов, исследовать каждую тонкость и деталь их душевных терзаний и чувствований, детских травм и событий жизненного пути в целом, дабы во всей полноте осознавать суть их внутренней логики, последовательность действий и мироощущение, проникая внутрь него и подстраиваясь под правила игры, чтобы найти нужные лазейки и хитростным путем подчинить волю субъекта миру внешних правил. В среде работников ФБРР Берсерк Морковин пользовался особой славой, его коллеги и люди из самых разных отделов относились к нему и его подходу с трепетным уважением, а некоторые девушки даже падали в обморок и просили расписаться где-нибудь лазерным маркером, когда он в своем прекрасном строгом черном костюме и блестящих вспышками сотен ядерных зим итальянских ботинках переступал порог организации. Естественно, Морковин был доволен своей работой, несказанно счастлив стажем и постоянным оттачиванием методов совершенствования системы подходов в своем отделе, своей чудесной женой Анитой Морковиной и двумя детьми, рыжими мальчиком и девочкой с голубыми глазами, однако, несомненно, была и темная сторона происходящего в жизни Морковина, связанная с образованием в нем чуть ли не профессиональной деформации после долгих изнурительных лет общения с психами и их обработкой. Не то чтобы у него начали проявляться странные наклонности, но ночные кошмары стали для него делом привычным, он даже перестал вести свой дневник осознанных сновидений, сбившись с ритма ведения записей и просто забыв про них спустя недели напряженных допросов.

Прорываясь сквозь пелену осознанных снов, он пытался бороться со страхами и преследовавшими его ужасами, которые привнесли в его мир пронесшиеся через его разум как обрывки осеннего ветра мысли и внутренние миры бесчисленного количества психопатов... Нужно отметить тот факт, что Морковин произвел своего рода революцию в рядах правоохранительных высших инстанций, когда еще в начале девяностых пришел к пониманию необходимости налаживания весьма тонкого контакта с преступниками, чьи мотивы долгое время оставались тайной для работников спецслужб. Будучи человеком настойчивым и твердым в своих убеждениях, Берсерк пробился на самый верх из самых низов, став заведующим отделения, которое и стало запатентованным им инновацией и разрослось после долгих лет стараний в глобальную сеть исследовательских центров. Через многое пришлось пройти нашему герою, включая непонимание коллег, родных и множества людей, которые могли иметь более высокую должность и различные возможности в выстраивании преград на пути к высшей цели. Все начиналось с того, что над Морковиным смеялись абсолютно все, даже вороны на деревьях кидали свои почерневшие орехи ему в макушку и надругательски каркали вслед, но будучи по природе своей бунтарем и заимствуя у различных мировых деятелей из разных сфер запал их идей, тонкость их мысли и огни их триумфа, а так же руководствуясь своим умением в проталкивании мечтаний в мир реализации посредством использования хитростей своего сверхгибкого разума, он все-таки смог изменить представления людей своими подходами, трансформировав систему силой своего таланта на фундаментальном уровне. Впоследствии его методы общения с преступниками и получения от них определенных данных стали ключевыми в расследовании многих дел, поимке убийц и пресечении преступлений... Помимо прочего, его подход сделал реальным более детальное и глубокое понимание миров преступников и преследующих их подвижных грез... Все бы хорошо, да вот только и этой ночью Берсерк испытывал особые душевные терзания. На носу было продолжение погружения в расследование и допрос всемирно известного на тот момент таинственного серийного убийцы и экотеррориста по кличке Бог, который оказался даже для такого закаленного сталью и железом профессионала как Берсерк самым тяжеловесным случаем за всю его практику общения с массовыми убийцами и террористами... Помимо Бога, сотрудники ФБРР в те дни перехватили его близкого друга и соучастника преступлений, известного благодаря необычному характеру убийств и оставленным на месте каждого зверства инициалам в виде одной буквы <<М.>>, после которой всегда стояла точка. Берсерку еще предстояла беседа с этим кадром, и он не знал, чего можно ожидать в этот раз. Возможно, он надеялся, что хотя бы соучастник Бога будет более податлив методике манипулирования для дачи нужных показаний и составления психологического наброска характера деяний и личности задержанного. Он хорошо понимал, что сразу два террориста и маньяка - это весьма удобный случай для большой игры, поскольку была надежда слепить нечто необходимое хотя бы из одного из них, что могло значить развитие истории дела второго субъекта. Берсерк понимал, в семь утра ему предстоит встретиться лицом к лицу с чем-то по-настоящему новым, чего он не встречал в своей практике ранее, и что может как-нибудь отразится на получении нового грандиозного опыта в будущем. Морковин неподвижно, как обращенное в камень древним колдуном животное лежал в постели со своей женой, будучи захваченным этой завороженностью и мечтаниями о предстоящем... Интуиция его практически никогда не подводила, и он все думал, фантазировал об этом новом непостижимом сухому аналитическому уму типе преступника....

Так или иначе, от переутомления или действия ноотропов, наш рыцарь несения в массы добра и правды ненадолго смог погрузиться в легкость отдохновения, но и тут ему не удавалось сбежать от кровожадной действительности окружающего его почти фантасмагорического ужаса, что интриговал и подчинял себе всецело заинтересованность Берсерка, который одновременно жаждал и боялся этого кошмара, получал от него кайф и напряженно погружался в глобальные раздумья о невозможных вещах... Той ночью совокупление осознанного сновидения и сонного паралича, которые всегда подобно роднейшим сестрам вышагивали вместе по ирреальным измерениям ночного удушения сырозатхлых порталов астральной Мары, выполнило свое предназначение в виде зачатия Антихриста и отправления последних отголосков здравого рассудка Морковина прямо в котлованы подземного Ада, среди глубинных недр которого сама Старуха Тьма, играя в настольную игру смерти с псами Аида, своими когтистыми лапами плела из иных материй покрывало бесконечного холода. В этом своем очередном кошмаре Морковин находился в сюрреалистическом дымчатом пространстве, будучи один в абсолютной темноте, и перед ним возникали из мрака туманных форм металлические пластины, на которые он наступал одна за другой, пока внезапно одна из пластин не провалилась в бездну и сознание Морковина не засосало в тотальное небытие... Это был миг переживания смерти, остановки дыхания, сердцебиения, чернота беспроглядной гущи засосала его в ничто, в отсутствие, в пустоту, в болото смолянистой удушающей субстанции, безродной вязкой жижи. И все это правда длилось какие-то мгновения по ощущениям. Очнулся Морковин уже утром, словно прорвав пробуждением ткань застывшего в бесконечности ужаса и оттаяв во льдах неподвижности при падении в морок... Голова странно гудела. Состояние было слишком изжеванным и нереальным, как пронесшееся мимо него кошмарное видение.

Морковин, всматриваясь в звездные узоры дневного потолка: Ох, и приснится же такое дерьмо... Но пора отправляться в путь. Идти вперед и побеждать снова.

Он собрался, закончил все свои стандартные утренние процедуры пробуждения, привидения разума и тела в порядок, поцеловал и крепко обнял жену с детьми, будто бы предчувствуя неизбежность катастрофы, и отправился к автобусной остановке...

В воздухе застывало напряженное ожидание встречи. Проезжая улицы и проспекты, вышагивая по отделению бюро и приближаясь к двери назначенного кабинета в своих блестящих непорочностью материнских слез туфлях, омытых в пальмовых эликсирах Эсфири, в голове Морковина прокручивалась лишь одна фраза: <<Поскорее бы увидеть его и развеять этот страх>>.

Напряженную погруженность Берсерка успешно развеял один из работников, когда Морковин сортировал какие-то бумаги в отделе исследования дела Иосифа Куросавы.

Батискаф Брагин: Слушай, плохая новость... Хотя зная твое самочувствие в последнее время, может для тебя это к лучшему.
Морковин, проливая кофе на принтер в беспамятстве: Что случилось?

Батискаф: Да этот новенький наш по кличке M отказывается говорить с кем-либо, только вчера вечером был согласен, а сейчас чудит что-то... Но зато Бог активизировался снова, он настойчиво просил нас позвать тебя, чтобы ты провел с ним беседу.

Напряжение Морковина сменила странная усталость и рассеянность.

Морковин: Мммм, да, они такие. Ох уж эти психопаты, всегда так изменчивы в своих желаниях и показаниях... Ну, думаю он еще захочет непременно наладить контакт, время у нас еще будет для этого. Что же, тогда я хотел бы поговорить с Богом, и желательно не медлить.

Брагин: Да... С этим... кхм... Придурком... Лучше не медлить. Как раз сейчас есть возможность.

Оба улыбнулись и незамедлительно отправились на восьмой этаж здания, на котором временно содержались заключенные для допросов и получения бесценного духовно-интеллектуального опыта Берсерка Морковина.

И вот Морковин уже стоял в нерешительной позе возле помещения допроса и бесед, сомневаясь в ту странную секунду в правильности своего решения и вцепившись своей потной ручкой в металлическую ледяную ручку двери, которую, спустя пару ненужных школьных шаркающих движений ногами, он все-таки повернул, после чего свежесмазанные железные петли приятно завизжали, уподобившись пламенному вскрику Феникса в ночной дали, насвистывающему лесной сиреной песнь опасения у входа в расширяющийся портал неизвестной угрозы...

И вот портал раскрылся опять, и перед ликом Морковина предстал Бог в своей непонятной детской куртке цвета темной вишни и с волосами оттенка беловато-выцветшего по-летнему нагретого солнцем бордюра. Хоть это и была вторая их встреча, сердце Морковина вибрировало как извилистая пружина, норовя покинуть механизм телесного устройства...


Морковин с порога: Что же, здравствуй вновь. Ты хотел меня видеть, и вот я здесь.

Бог, улыбаясь с проблесками лисьей хитрости на лице: Да, здравствуй мой друг дорогой, я тебя сегодня заждался... Проходи и присаживайся, отдохни немного на лучшем стуле во вселенной из лучших металлических прутьев во всей галактике в этом затхлом помещении, провонявшем тысячей страдальческих тел, поскольку беседа наша будет трудна для тебя.

Берсерк сразу напрягся. Он прошмыгнул за металлический стол, усевшись на металлический стул, будто проскользнувшая в воду между рук рыбака отчаянная рыба, и не теряя времени решил предложить собеседнику выкурить сигарету.

Морковин, вынимая пачку сигарет из кармана пиджака: Ну что, может быть в этот раз не откажешься от сигареты? Твой друг так и говорит, насколько я слышал от заведующего охраной на этаже, что здесь делать особенно нечего... А в прошлом ты был заядлым курильщиком. Бери сигарету, не отказывайся, ибо потом такого счастья не будет.

Бог, немного пафосно нахмуриваясь: Нет, спасибо, все же я откажусь от твоего гостинца. Ты знаешь, я никогда не был заядлым курильщиком, и говоря о заядлом курильщике ты либо вновь иронизируешь, либо строишь из себя откровенного дурака, который якобы не читал мое дело и ничего не знает о моих пристрастиях. Просто как-то я дымил двенадцать месяцев подряд, а потом у меня что-то щелкнуло в голове и я совершил первое убийство.

Морковин улыбнулся и оба зашаркали ногами.

Морковин: О, как замечательно. Ты наверняка заготовил сию фразочку заранее, дабы шокировать меня! Ты тоже хорошо меня знаешь, и должен был понять, что твой треп меня не впечатляет...


Бог, хитростно улыбаясь: Нет уж, Берсерк, это, конечно, интересное замечание, но совсем неверный вывод сделан из услышанного тобой. Нет сомнений, что призвание каждого третьего серийного убийцы - это шокировать публику и вообще всех окружающих своими речами и показными действиями, изображая из себя возвышающегося в волнах насилия мудреца, но меня такие подростковые фантазии вовсе не интересуют. Сегодня, Берсерк, мы поговорим о чем-то более достойном наших с тобой единственных жизней...

Морковин, саркастически строя удивленную мину: Огоооо, так ты у нас получается вовсе не мудрец, возвышающийся в насилии, и, соответственно, совсем не пытаешься водить меня за нос своими историями, просто убивая свое время в заключении. Может быть ты еще и преступлений никаких не совершал!... Вот это круть. Тебе прямо нужно свой клуб открывать. И меня в него тоже запиши, чтобы научить быть таким же классным парнем!

Бог в абсолютном спокойствии: Твоя тактика заведомо проигрышная в данном случае, и ты можешь иронизировать сколько угодно и на какую угодно тему, ведь ирония - это источник первородной материи греха для твоей нации лгунов и подонков..

Морковин: Какие слова! Так что же, о чем ты хотел поговорить? О том, какие все подонки, и какими плохим ты в итоге стал из-за влияния на тебя плохих плохишей? Я думал, что все необходимое мы обсудили... И мне нечего уже...

Бог: Нет..

Морковин: Ух ты! Опять перебиваешь.. В этом ты мастак

Бог: Да, я не дам тебе продолжить мысль, сегодня я хочу поговорить о ТВОЕЙ нации, но и вообще обо всей цивилизации в ее глобальном размахе...

Морковин: Ммммм, это просто отлично, я буду вести запись, если ты не против...

Бог: Хорошо, но я должен буду вынужден тебя попросить выключить устройство в определенный момент...

Морковин: Почему же? Хочешь что-то укрыть от ФБРР? Ай-ай-ай. Послушай, мы уже все обсудили с тобой, и я не понимаю... Да зачем мне вообще что-то говорить? Ты все сам прекрасно осознал, как я думал, после последней нашей беседы, и не надо строить из себя наивного глупца, такие ребята как ты гораздо хитрее, чем кажется, поэтому...

Бог, ухмыляясь и складывая руки в замок на столе: А теперь послушай сюда! Мне не интересен этот вздор. Я позвал тебя лишь для того, чтобы послать всех вас гуськом нахуй! Весь ваш отдел и всю вашу долбаную планету муравьев, что догнивает в отстое своей последней стадии некроза.. Да, сосите мой белый огромный хер! (vot huemraz’ blyaaaa)

Бог словно стряхнул пепла со своих белых заснеженных волос и бровей.

Морковин: Ладно, я тебя понял... * нажимает на кнопочку*... Я выслушаю тебя сегодня. И о чем же ты таком хотел сегодня поговорить со мной кроме своего белоснежного хера? (fy, patriarchy) Что-то еще хочешь добавить?

Бог: Нет.

Морковин: Что нет?

Бог: Нет, мне сегодня нечего тебе сказать, как и нечего было сказать вчера или позавчера, или еще недели две назад. Можешь просто задать какой-нибудь посредственный вопрос о моем прошлом и жизни в целом, ведь ты федерал, еще к тому же и психолог и это твое призвание..

Морковин: Это у тебя такой образ? Отлично!

Бог: Нет. У меня нет образа. Есть только то, что поместила в меня ваша цивилизация. Расслабься, Берсерк, мне нравится устойчивость твоего характера, интеллект и ярко-выраженный врождённый талант разгадывания пазла человеческой личности.. Но оставь все свои глубинные штуки и захождения издалека сегодня при себе. У меня нет личности. Ну, есть тот мусор, который создали вы, люди...


Морковин: Вот это да. Я еще даже не начинал издалека. Окей, и так ты сказал про мусор, который мы создали..

Бог: Да, так вот... Берсерк, как ты думаешь, на кого похожа нынешняя цивилизация в своем падении? Знаешь, кого вы мне напоминаете?

Морковин: И кого же тебе?

Бог, хитро ухмыляясь: Ваша цивилизация похожа на пьяницу, сидящего на дырявой бочке пороха или динамита, и к ней стремительно подползает огонь, но пока в крови пьяницы достаточно алкоголя, ему совершенно наплевать на происходящее..

Морковин: #Глубоко. И как же это относится к сути разговора? Раз уж ты такой хороший и не падкий на алкоголь и динамит парень, то как ты объяснишь свои поступки?

Бог, взорвавшись изнутри три секунды назад: Очень просто. У меня не было выбора. Меня вынудили.

Морковин немного вздорно: Тебя вынудили? У тебя не было выбора!?? И какой же выбор ты оставил семьям тех людей? Ответь мне, как теперь по-твоему...

Бог, сгорев душой окончательно и эмоционально накаляясь в процессе говорения: Берсерк.... Ты не понимаешь, что мне нет дела до вашей цивилизации сверхнавороченных технологий и глобальной урбанизации... Я не имею никакого отношения к вам как к индивидам. Знаешь, я бы в лучшем случае хотел бы сказать тебе, что ненавижу тебя и тот искаженный уродством мир, в котором ты живешь, но такие слова как минимум чересчур эмоциональны и наполнены смыслом, которого у кровожадных зомби, лезущих в каждую нору каждого гражданина этой страны, попросту НЕТ. Смысл - это не для бюрократов и сияющих своими словесными заискиваниями политиканов... Это то, что мертво, и то, что вы успешно заменили плоскими предметами, вылитыми словно из пустотной плазмы или из непроглядной черноты отравленной нефти, которая нахуй не нужна ни одному еще не съехавшему с катушек маньяку, что вытесняет остатки своих чувств дешевыми заменителями настоящей радости и симуляцией реальности. Вы - это ужасно безобразные бесчувственные куски пластмассы и грязи, которой скоро будет наполнена каждая дыра каждого уголка этой ебаной вселенной. Вас даже нельзя назвать мертвыми, поскольку мертвым быть - это слишком спасительно и прекрасно для рожденного среди гор высранного вашими усилиями бесполезного мусора. Но нет же, ваши технологии и ваши взгляды подобны вирусу, который представляет из себя некую среднюю между жизнью и умиранием противоестественную субстанцию, что своими оголтелыми клешнями, порами и мерзкими щупальцами окутывает и заражает последние участки искалеченной экосистемы. Вы противны мне, да, это однозначно, но ненависть - это слишком многое... И нет, я не считаю себя лучше вас. Просто я не хочу, чтобы мое имя стояло рядом с вашими именами в истории, поскольку вы насрали на все вокруг и уперлись своим глобальным звериным рогом в каменную стену вашего агонизирующего из-за техносингулярного прогресса миропорядка. И знаешь, эти наивные романтики за окном, которые прославляют мои деяния, эти десятки девушек, что писали мне письма с признаниями... Все эти псевдобунтари и мамины революционеры - это то, что на фундаментальном уровне было сконструировано вашим поганым миром гнили. Это ТЫ, Берсерк, создал пищу для разума тысяч этих протестующих за окнами людей, которых вы в отвращении называете криптохиппарями..