Древний, как древняя Греция, драматургический прием: возьми необычного героя, поставь в ситуацию. И смотри, что будет.
Вот лавка в приморском Остенде, Бельгия, в середине 19 века- из тех, что называют junk shop: маски, чучела животных, китайские безделушки, все это кричащее и сверкающее великолепие запихнуто в 10-15 квадратных метров. А вот мальчик, который родился в 1860 году у хозяев этой лавки, той еще парочки: разорившегося англичанина-алкоголика и матери-бельгийки, которая получила магазин в наследство от родителей. Мальчик со странным восприятием мира, с воспаленным воображением, маленький визионер, который, вдобавок, еще и умеет рисовать. Он живет и растет среди этих масок с дырами вместо ртов, среди стеклянноглазых мертвых зверей, среди китайских кукол. Вот так и родилось то, что позже, много позже, объявят новым течением в живописи и назовут сюрреализмом.
Джеймс Энсор закончил академию искусств в Брюсселе - чтобы потом снова вернуться в крошечный Остенде, и жить там, в комнате над лавкой, безвыездно. Его называли ранним модернистом, хотя в действительности он модернизм обогнал и даже заглянул в его "post mortem", в модернизм с приставкой "пост". Он предвидел надвигающийся новый век во всем его многообразии: сюрреализм, поп-арт, торжество масс-медиа и Иисуса Христа-суперзвезду. Он мог писать традиционным фламандским маслом, мог импрессионистскими штрихами, а мог и карандашом в духе комиксов и картинок "Где Уолли?" ("Купание в Остенде", 1890). Его полотна иногда можно было бы принять за творения раннего Де Кирико, Магритта, а иногда - за сошедших с ума Рембрандта или Моне. Все это - не выходя из лавки, которая уместила для него весь этот дивный новый мир, стала его сгущеной метафорой.
Вот лавка в приморском Остенде, Бельгия, в середине 19 века- из тех, что называют junk shop: маски, чучела животных, китайские безделушки, все это кричащее и сверкающее великолепие запихнуто в 10-15 квадратных метров. А вот мальчик, который родился в 1860 году у хозяев этой лавки, той еще парочки: разорившегося англичанина-алкоголика и матери-бельгийки, которая получила магазин в наследство от родителей. Мальчик со странным восприятием мира, с воспаленным воображением, маленький визионер, который, вдобавок, еще и умеет рисовать. Он живет и растет среди этих масок с дырами вместо ртов, среди стеклянноглазых мертвых зверей, среди китайских кукол. Вот так и родилось то, что позже, много позже, объявят новым течением в живописи и назовут сюрреализмом.
Джеймс Энсор закончил академию искусств в Брюсселе - чтобы потом снова вернуться в крошечный Остенде, и жить там, в комнате над лавкой, безвыездно. Его называли ранним модернистом, хотя в действительности он модернизм обогнал и даже заглянул в его "post mortem", в модернизм с приставкой "пост". Он предвидел надвигающийся новый век во всем его многообразии: сюрреализм, поп-арт, торжество масс-медиа и Иисуса Христа-суперзвезду. Он мог писать традиционным фламандским маслом, мог импрессионистскими штрихами, а мог и карандашом в духе комиксов и картинок "Где Уолли?" ("Купание в Остенде", 1890). Его полотна иногда можно было бы принять за творения раннего Де Кирико, Магритта, а иногда - за сошедших с ума Рембрандта или Моне. Все это - не выходя из лавки, которая уместила для него весь этот дивный новый мир, стала его сгущеной метафорой.
LO-LEE-TA
Случайно наткнулся в Ютюбе на прелестное: юные американские девушки-видеоблогеры, которые делают книжные обзоры (этим летом я прочитала...), рассказывают о "Лолите" Набокова.
В основном девушки с трогательной непосредственностью пересказывают сюжет, стараясь "не спойлерить", а одна делает милейшее предположение, что книга "сначала была опубликована в России" (в 1955 году, ага). Еще более трогательно их искреннее, кристально чистое удивление от того, что книга им нравится.
"Он описывает отвратительные вещи, эксплуатацию несовершеннолетней девочки"- возмущается одна, не проговаривая, но очевидно имея в виду, что герой- старый белый сексист-опрессор, и потом несколько смущенно продолжает: "но это так здорово написано... Мне иногда было страшно, насколько легко я сочувствовала Гумберту Гумберту".
Что-то подобное говорит и вторая, в качестве иллюстрации читая вслух знаменитое начало: "Lo-lee-ta: the tip of the tongue taking a trip of three steps down the palate to tap, at three, on the teeth. Lo. Lee. Ta.". И эту их зачарованность тем, что, оказывается, так можно писать по-английски, хочется смотреть и пересматривать.
Но самое поразительное- ни одной из них, кажется, так и не пришло голову, что язык, на котором написана эта книга- для автора не родной. Что автор до конца жизни старался скрыть это, как мучительную тайну- прятался в Швейцарии, интервью давал либо письменные, иногда отвечая целыми неизмененными пассажами из собственных книг, либо, в крайних случаях- на камеру, по заранее утвержденным вопросам, читая заранее же написанные ответы с карточек.
Я думаю, он был бы доволен, глядя, как волнуются девушки, смущенно тыча в камеру нарядный пэйпербэк и признаваясь в любви к тому, что он ценил превыше всего- к стилю.
Ему почел бы за честь пожать руку Сэм Мендес, режиссер "American Beauty". К нему бежала бы через бесконечные американские лужайки, босая, забыв свою наигранную холодность, Лана дел Рэй. Он создал еще один американский миф.
Смог.
Случайно наткнулся в Ютюбе на прелестное: юные американские девушки-видеоблогеры, которые делают книжные обзоры (этим летом я прочитала...), рассказывают о "Лолите" Набокова.
В основном девушки с трогательной непосредственностью пересказывают сюжет, стараясь "не спойлерить", а одна делает милейшее предположение, что книга "сначала была опубликована в России" (в 1955 году, ага). Еще более трогательно их искреннее, кристально чистое удивление от того, что книга им нравится.
"Он описывает отвратительные вещи, эксплуатацию несовершеннолетней девочки"- возмущается одна, не проговаривая, но очевидно имея в виду, что герой- старый белый сексист-опрессор, и потом несколько смущенно продолжает: "но это так здорово написано... Мне иногда было страшно, насколько легко я сочувствовала Гумберту Гумберту".
Что-то подобное говорит и вторая, в качестве иллюстрации читая вслух знаменитое начало: "Lo-lee-ta: the tip of the tongue taking a trip of three steps down the palate to tap, at three, on the teeth. Lo. Lee. Ta.". И эту их зачарованность тем, что, оказывается, так можно писать по-английски, хочется смотреть и пересматривать.
Но самое поразительное- ни одной из них, кажется, так и не пришло голову, что язык, на котором написана эта книга- для автора не родной. Что автор до конца жизни старался скрыть это, как мучительную тайну- прятался в Швейцарии, интервью давал либо письменные, иногда отвечая целыми неизмененными пассажами из собственных книг, либо, в крайних случаях- на камеру, по заранее утвержденным вопросам, читая заранее же написанные ответы с карточек.
Я думаю, он был бы доволен, глядя, как волнуются девушки, смущенно тыча в камеру нарядный пэйпербэк и признаваясь в любви к тому, что он ценил превыше всего- к стилю.
Ему почел бы за честь пожать руку Сэм Мендес, режиссер "American Beauty". К нему бежала бы через бесконечные американские лужайки, босая, забыв свою наигранную холодность, Лана дел Рэй. Он создал еще один американский миф.
Смог.
Арнольд Шонберг когда-то сказал, что вопрос "о чем эта музыкальная композиция" в принципе лишен смысла. Музыка - она о музыке, и ни о чем больше. Объяснять ее иначе, чем музыкой, невозможно.
Вот и с живописью примерно также. Описывать картину, трактовать ее словами- это в любом случае значит преуменьшать ее, сводить к какому-то более тривиальному измерению. И все же я попробую. Не обессудьте.
Эдвард Хоппер (1882-1967), художник, которого почему-то называют реалистом - это художник саспенса, бесконечно тянущегося ожидания чего-то, чему нет пока ни имени, ни названия, что притаилось за границей полотна. Как у Толстого, помните - в "Севастопольских рассказах" падает бомба, и в те секунды, пока она еще не разорвалась, пока герой думает: "меня или Михайлова"- в эти секунды вдруг полными значения становятся совершенно незначимые вещи. 12 рублей, женщина в чепце с лиловыми лентами, цыганская песенка...
Картины Хоппера - о том же, только бомбы не видно. Но она четко ощущается за кадром - и в этом волшебство.
Одинокие люди за столиками в кафе, в шезлонгах на крыльце, на постелях... Пустынные залы, автозаправки, каждая деталь преувеличенно реальна - они были бы безмятежными, но воображение само заполняет их тревогой.
Искусство- это когда целое больше суммы частей. Если верен этот тезис, и если не я один чувствую безымянное Это за горизонтом полотна, то живопись Хоппера - это, конечно, искусство par excellence.
Вот и с живописью примерно также. Описывать картину, трактовать ее словами- это в любом случае значит преуменьшать ее, сводить к какому-то более тривиальному измерению. И все же я попробую. Не обессудьте.
Эдвард Хоппер (1882-1967), художник, которого почему-то называют реалистом - это художник саспенса, бесконечно тянущегося ожидания чего-то, чему нет пока ни имени, ни названия, что притаилось за границей полотна. Как у Толстого, помните - в "Севастопольских рассказах" падает бомба, и в те секунды, пока она еще не разорвалась, пока герой думает: "меня или Михайлова"- в эти секунды вдруг полными значения становятся совершенно незначимые вещи. 12 рублей, женщина в чепце с лиловыми лентами, цыганская песенка...
Картины Хоппера - о том же, только бомбы не видно. Но она четко ощущается за кадром - и в этом волшебство.
Одинокие люди за столиками в кафе, в шезлонгах на крыльце, на постелях... Пустынные залы, автозаправки, каждая деталь преувеличенно реальна - они были бы безмятежными, но воображение само заполняет их тревогой.
Искусство- это когда целое больше суммы частей. Если верен этот тезис, и если не я один чувствую безымянное Это за горизонтом полотна, то живопись Хоппера - это, конечно, искусство par excellence.
Forwarded from Мальцовская Галерея
(clockwise, from top): Maxime Alexandre, Louis Aragon, André Breton, Luis Bunuel, Jean Caupenne, Paul Éluard, Marcel Fourrier, René Magritte, Albert Valentin, André Thirion, Yves Tanguy, Georges Sadou
Может, кто-то помнит исполнительницу, называвшую себя Chinawoman- девушка с абсолютно мужским тембром голоса пела про My Mother, Russian Ballerina. Мама Мишель Гуревич (так зовут исполнительницу на самом деле) и вправду русская балерина, эмигрировавшая в Канаду. А песня была так себе.
Зато когда Мишель сменила сценическое имя и переехала в Берлин, ей каким-то образом удалось зацепить из здешнего воздуха уже почти полностью испарившегося декаданса двадцатых, замешать его на мелодике русских романсов и интонациях довоенных див пополам с Вертинским- и вышло круто. Это очень болезненная и хрупкая музыка. Тень прошлого довоенной Европы, случайно отразившаяся в зеркале грядущего нового мира.
https://youtu.be/dclaFMOd-PM
Зато когда Мишель сменила сценическое имя и переехала в Берлин, ей каким-то образом удалось зацепить из здешнего воздуха уже почти полностью испарившегося декаданса двадцатых, замешать его на мелодике русских романсов и интонациях довоенных див пополам с Вертинским- и вышло круто. Это очень болезненная и хрупкая музыка. Тень прошлого довоенной Европы, случайно отразившаяся в зеркале грядущего нового мира.
https://youtu.be/dclaFMOd-PM
YouTube
Michelle Gurevich - Dance While You Can
Michelle Gurevich was born in Toronto, Ontario, to Russian immigrants and was raised with Russian as her first language.Her father was an engineer in Soviet Leningrad and her mother a Kirov ballerina (the subject of Chinawoman's "Russian Ballerina"). Gurevich…
Люди, мною встреченные, как правило, делились на две группы: на горячих почитателей Сергея Довлатова, и людей, к нему совершенно равнодушных. Не встречал еще никого, кто бы его ненавидел.
Я - из вторых. И меня удивляло всегда то, что люди из первой группы, группы страстных почитателей, умеют находить в его текстах какие-то адовы глубины и бездны смыслов, которых я в упор не вижу. Побеседовав с Принцессой, которая не видит тоже, пришли к выводу, что с реалиями Довлатова и его героев у нас просто нет ничего общего- оттого и "не цепляет". А вот другие, которые, "цепляются" за описание знакомого с детства дома, типажа, за ситуацию из их интеллигентского житья-бытья (Довлатов, сколько бы он ни служил в ВОХРе, никогда по-настоящему не выходил за пределы совинтелского кокона)- они горячо любят его книги, и находят там какие-то литературные тонкости и стилистические откровения. На том бы и успокоились- но вот напомнила лента про другого писателя со схожим творческим методом— про Лимонова.
С Лимоновым у меня все совершенно иначе, Лимонов меня крепко "зацепил" в 2004, когда я шлялся по Берлину, совершенно без денег и без перспектив, злобно зыркал на окружающий нарядный мир и соединял в голове какие-то строчки. Я читал его в библиотеке кафедры славистики университета Гумбольдта, куда можно было бесплатно ходить, и где, кстати, было не так холодно в ноябре-декабре, как на улице. И я до сих пор благодарен Эдуарду Вениаминовичу за то чувство, что мне давал его Эдичка- чувство, что все, что происходит сейчас со мной, уже с кем-то было, и даже стало литературой- и что если у одного получилось из этого комка страдания, любви, ненависти, чувства острой несправедливости, желания выпрыгнуть из себя в далекое небо Нью-Йорка ли, Берлина ли- словом, раз смог он из этого материала выковать книгу, то, наверное, смогу и я.
И вот сегодня, вспоминая все это, я понял, почему тогда, в библиотеке института Гумбольдта, я брал с полки Лимонова, а не Довлатова, который (мы с Принцессой малость ошиблись) описывал, среди прочего, ту же ситуацию, эмиграцию, и тоже как бы мог быть "про меня". Но не было.
Мы, те кто в юности читал "Палача" и "Смерть Современных Героев", а не "Зону" и "Чемодан"- мы существуем иначе.
Мы рыскаем по незнакомым городам не в поисках забавных ситуаций, над которыми потом добродушно посмеется интеллигентный читатель. Мы ищем пружины, которые двигают этим городом, этой страной, этим миром. Заходя в незнакомый лифт, мы не ждем, что его двери откроются на этаже, где живет эмигрантка Муся и ее попугай, который откликается на клички "Пос, Мьюдилло, Стари Джопа". В темный лифт может, как в «Истории его Слуги», зайти девушка, и все случится, пока он дойдет с первого этажа до последнего— и никто из вас так и не увидит лиц друг друга. Может войти политик, или воротила подземных империй— и между делом рассказать что-то, отчего ты выйдешь из того же лифта уже совершенно другим человеком. Может, наконец, зайти террорист, обвязанный пластидом. И тут уж один Бог знает, что случится на этом пути— из первозданной тьмы лифтовой шахты— вверх, к последнему, ослепительному Illumination.
С этим чувством мы жили и живем дальше.
Я - из вторых. И меня удивляло всегда то, что люди из первой группы, группы страстных почитателей, умеют находить в его текстах какие-то адовы глубины и бездны смыслов, которых я в упор не вижу. Побеседовав с Принцессой, которая не видит тоже, пришли к выводу, что с реалиями Довлатова и его героев у нас просто нет ничего общего- оттого и "не цепляет". А вот другие, которые, "цепляются" за описание знакомого с детства дома, типажа, за ситуацию из их интеллигентского житья-бытья (Довлатов, сколько бы он ни служил в ВОХРе, никогда по-настоящему не выходил за пределы совинтелского кокона)- они горячо любят его книги, и находят там какие-то литературные тонкости и стилистические откровения. На том бы и успокоились- но вот напомнила лента про другого писателя со схожим творческим методом— про Лимонова.
С Лимоновым у меня все совершенно иначе, Лимонов меня крепко "зацепил" в 2004, когда я шлялся по Берлину, совершенно без денег и без перспектив, злобно зыркал на окружающий нарядный мир и соединял в голове какие-то строчки. Я читал его в библиотеке кафедры славистики университета Гумбольдта, куда можно было бесплатно ходить, и где, кстати, было не так холодно в ноябре-декабре, как на улице. И я до сих пор благодарен Эдуарду Вениаминовичу за то чувство, что мне давал его Эдичка- чувство, что все, что происходит сейчас со мной, уже с кем-то было, и даже стало литературой- и что если у одного получилось из этого комка страдания, любви, ненависти, чувства острой несправедливости, желания выпрыгнуть из себя в далекое небо Нью-Йорка ли, Берлина ли- словом, раз смог он из этого материала выковать книгу, то, наверное, смогу и я.
И вот сегодня, вспоминая все это, я понял, почему тогда, в библиотеке института Гумбольдта, я брал с полки Лимонова, а не Довлатова, который (мы с Принцессой малость ошиблись) описывал, среди прочего, ту же ситуацию, эмиграцию, и тоже как бы мог быть "про меня". Но не было.
Мы, те кто в юности читал "Палача" и "Смерть Современных Героев", а не "Зону" и "Чемодан"- мы существуем иначе.
Мы рыскаем по незнакомым городам не в поисках забавных ситуаций, над которыми потом добродушно посмеется интеллигентный читатель. Мы ищем пружины, которые двигают этим городом, этой страной, этим миром. Заходя в незнакомый лифт, мы не ждем, что его двери откроются на этаже, где живет эмигрантка Муся и ее попугай, который откликается на клички "Пос, Мьюдилло, Стари Джопа". В темный лифт может, как в «Истории его Слуги», зайти девушка, и все случится, пока он дойдет с первого этажа до последнего— и никто из вас так и не увидит лиц друг друга. Может войти политик, или воротила подземных империй— и между делом рассказать что-то, отчего ты выйдешь из того же лифта уже совершенно другим человеком. Может, наконец, зайти террорист, обвязанный пластидом. И тут уж один Бог знает, что случится на этом пути— из первозданной тьмы лифтовой шахты— вверх, к последнему, ослепительному Illumination.
С этим чувством мы жили и живем дальше.
Forwarded from Fuck you That's Why
Странный цвет слез твоего тела 2013 немного садо-мазо игр, много наград фестивалей
↑ ↑ Это действительно крутое кино. Эротический фильм ужасов в антураже ар-нуво, со множеством реверансов сторону классики итальянских Giallo.
И об Ижевске. Если кто-то не знает, Ижевск— один из центров русской электронной музыки.
Трек по ссылке был записан в 1990 (!) году, это эмбиент с французским вокалом (!!!). Говорят, когда его услышан Брайан Ино, он офигел. И я его понимаю.
https://youtu.be/UKcNBplvG2c
Трек по ссылке был записан в 1990 (!) году, это эмбиент с французским вокалом (!!!). Говорят, когда его услышан Брайан Ино, он офигел. И я его понимаю.
https://youtu.be/UKcNBplvG2c
YouTube
Стук бамбука в 11 часов "Лошадь моей жизни "1990г
(Official video) легендарного мега коллектива из Ижевска. "La cheval de ma vie. Лошадь моей жизни" 1990г
Forwarded from Мальцовская Галерея
Jose Manuel Capuletti (Spanish, 1925-1976, b. Valladolid, Spain) - Le Dernière Heure Paintings: Oil on Canvas
Хуан Миро был счастливым человеком- он обитал на Майорке еще тогда, когда она не была оккупирована пиволюбивым немецким пролетариатом и вечно бодрыми диджеями, "резидентами лондонских клубов".
Когда он жил там- там был Океан, смотрящий в небо, как будто сам в себя. Океан там ночами превращается в громадную сцену, над которой, в темно-синем воздухе, и происходит, вихрится что-то неясное, что-то космически огромное и неуловимое одновременно. Сухая, угловатая, изломанная растительность, быстрые ящерицы, камни… Он ничего этого не рисовал, кроме Океана, о котором позже. Но линии, росчерк- похожий. Когда Бог лепил эти места- он двигал рукой примерно так же. Миро помнил это все время, сколько бы он ни тусовался в Париже.
Человек прежних времен- он ведь, скорее всего, воспринимал мир как нечто монолитное, как соединение более или менее крупных частей, поверхностей. Вот камни, вот деревья, вот сделанный из камня дом и из дерева стол. Прочно, солидно. Если есть что-то непрочное, непостоянное- то это небо, изменчивый воздух.
У немецкого романтика Каспара Давида Фридриха, который творил в конце 18 начале 19 веков, земля, скалы, даже вода- все более или менее прочно. Но вот небо- ночное небо у него всегда неспокойно. Там луна выглядывает из образованных облаками воронок, там вселенная находится в с трудом сохраняемом балансе. В небе- завихрения, которые позже, у Ван Гога, превратятся в гигантские космические гнезда.
Понимание о мире, и даже самых твердых его объектах как о зыбком соединении атомов, о решетках, удерживаемых тонкими, перекинутыми через пустоту мостиками- это случилось позже. Причем я не хочу сказать, что художники следили за научными открытиями, и, узнав что-то новенькое, сразу принялись переносить это на холст. Конечно, нет. Но понимание каких-то вещей- оно ведь обычно висит в воздухе, оно накапливается, и потом приходит к разным, совершенно несвязанным людям одновременно, и уж потом каждый трактует его на свой лад. Человек вглядывается в мир- и мир потихоньку открывает ему свои секреты.
Импрессионизм- это именно такая картина мира. Мир, с трудом сохраняющий целостность. Мазки, которые, если отойти на три шага, складываются в дом, в мост, в куст сирени, но если смотреть вблизи- то видно, как разноцветный пульсирующий хаос шевелится между ними.
А Миро? Миро отбросил условности. Он перестал интересоваться поверхностью вещей- а обратился непосредственно к тому, что за ней. К силам, к их движению, к их расхождениям и столкновениям. К тому самому, что иногда над поверхностью океана, в ночном небе можно увидеть вполне невооруженным глазом- но что скрывается за оболочками всех так или иначе окружающих нас существ и предметов.
Когда он жил там- там был Океан, смотрящий в небо, как будто сам в себя. Океан там ночами превращается в громадную сцену, над которой, в темно-синем воздухе, и происходит, вихрится что-то неясное, что-то космически огромное и неуловимое одновременно. Сухая, угловатая, изломанная растительность, быстрые ящерицы, камни… Он ничего этого не рисовал, кроме Океана, о котором позже. Но линии, росчерк- похожий. Когда Бог лепил эти места- он двигал рукой примерно так же. Миро помнил это все время, сколько бы он ни тусовался в Париже.
Человек прежних времен- он ведь, скорее всего, воспринимал мир как нечто монолитное, как соединение более или менее крупных частей, поверхностей. Вот камни, вот деревья, вот сделанный из камня дом и из дерева стол. Прочно, солидно. Если есть что-то непрочное, непостоянное- то это небо, изменчивый воздух.
У немецкого романтика Каспара Давида Фридриха, который творил в конце 18 начале 19 веков, земля, скалы, даже вода- все более или менее прочно. Но вот небо- ночное небо у него всегда неспокойно. Там луна выглядывает из образованных облаками воронок, там вселенная находится в с трудом сохраняемом балансе. В небе- завихрения, которые позже, у Ван Гога, превратятся в гигантские космические гнезда.
Понимание о мире, и даже самых твердых его объектах как о зыбком соединении атомов, о решетках, удерживаемых тонкими, перекинутыми через пустоту мостиками- это случилось позже. Причем я не хочу сказать, что художники следили за научными открытиями, и, узнав что-то новенькое, сразу принялись переносить это на холст. Конечно, нет. Но понимание каких-то вещей- оно ведь обычно висит в воздухе, оно накапливается, и потом приходит к разным, совершенно несвязанным людям одновременно, и уж потом каждый трактует его на свой лад. Человек вглядывается в мир- и мир потихоньку открывает ему свои секреты.
Импрессионизм- это именно такая картина мира. Мир, с трудом сохраняющий целостность. Мазки, которые, если отойти на три шага, складываются в дом, в мост, в куст сирени, но если смотреть вблизи- то видно, как разноцветный пульсирующий хаос шевелится между ними.
А Миро? Миро отбросил условности. Он перестал интересоваться поверхностью вещей- а обратился непосредственно к тому, что за ней. К силам, к их движению, к их расхождениям и столкновениям. К тому самому, что иногда над поверхностью океана, в ночном небе можно увидеть вполне невооруженным глазом- но что скрывается за оболочками всех так или иначе окружающих нас существ и предметов.
99 лет назад закончилась первая мировая война. Вспоминаем текст лидера Einstuerzende Neubauten Бликсы Баргельда, написанный к столетию ее начала.
МАШИНА ВОЙНЫ
Война не начинается.
Никто еще не ловил ее
И не сажал на цепь
Она спит, и движется во сне.
И если что-нибудь вокруг неуловимо меняется
Самую малость, беспечно вальсируя и утрамбовывая
Землю вокруг нее
Она поворачивает голову, хрустя
Стальными шейными позвонками.
Собирается с силами,
Постепенно, но все более уверенно
Выпрямляется.
Она питается разочарованиями, обманутыми надеждами
Ложными обвинениями и фатализмом.
Ложь, которая прикрывается именем веры, кормит ее,
Нищета и бессилие выхаживают ее.
Она собирается по частям из разбросанных обломков,
Из мусора со свалок истории,
Из сгнивших частей, которые скоро станут как новые—
Достаточно один раз промыть из в крови.
Она поднимается медленно, ее мышцы затвердели,
И они просят новой тренировки.
Она растет и вытягивается —
В свой легендарный, эпичный, героический рост,
Пока не встанет прочным, вечным, гремящим цепями колоссом.
Война не начинается.
Она ждет.
Ждет единственного, но тысячекратно повторенного
“УРА!!!”
МАШИНА ВОЙНЫ
Война не начинается.
Никто еще не ловил ее
И не сажал на цепь
Она спит, и движется во сне.
И если что-нибудь вокруг неуловимо меняется
Самую малость, беспечно вальсируя и утрамбовывая
Землю вокруг нее
Она поворачивает голову, хрустя
Стальными шейными позвонками.
Собирается с силами,
Постепенно, но все более уверенно
Выпрямляется.
Она питается разочарованиями, обманутыми надеждами
Ложными обвинениями и фатализмом.
Ложь, которая прикрывается именем веры, кормит ее,
Нищета и бессилие выхаживают ее.
Она собирается по частям из разбросанных обломков,
Из мусора со свалок истории,
Из сгнивших частей, которые скоро станут как новые—
Достаточно один раз промыть из в крови.
Она поднимается медленно, ее мышцы затвердели,
И они просят новой тренировки.
Она растет и вытягивается —
В свой легендарный, эпичный, героический рост,
Пока не встанет прочным, вечным, гремящим цепями колоссом.
Война не начинается.
Она ждет.
Ждет единственного, но тысячекратно повторенного
“УРА!!!”
Джули Круз. Фрагмент постановки «Индустриальная Симфония нр. 1», Дэвида Линча и Анджело Бадаламенти.
https://youtu.be/ZbVjf3wB_2w
https://youtu.be/ZbVjf3wB_2w
YouTube
Julee Cruise - Into the Night
From "Floating into the Night" album
Forwarded from irregardless
Оля пишет из Цюриха: «Сходила на могилу к Джойсу». Витя спрашивает: «И как, лежит?» А я сразу представила, как он лежит в гробу, хихикает и строчит Норе порнографические смски.
(«You know now how to give me a cockstand. Tell me the smallest things about yourself so long as they are obscene and secret and filthy. Write nothing else. Let every sentence be full of dirty immodest words and sounds. They are all lovely to hear and to see on paper even but the dirtiest are the most beautiful».)
(«You know now how to give me a cockstand. Tell me the smallest things about yourself so long as they are obscene and secret and filthy. Write nothing else. Let every sentence be full of dirty immodest words and sounds. They are all lovely to hear and to see on paper even but the dirtiest are the most beautiful».)
Forwarded from Мальцовская Галерея
Totally in Love - Ami Norda, 2014
Swedish,b.1978-
Acrylic on MDF, 122 x 180 cm.
Swedish,b.1978-
Acrylic on MDF, 122 x 180 cm.