– Это очень длинная и грустная история, – начала Мышь со вздохом.
Помолчав, она вдруг взвизгнула:
– Прохвост!
– Про хвост? – повторила Алиса с недоумением и взглянула на ее хвост. – Грустная история про хвост?

И, пока Мышь говорила, Алиса все никак не могла понять, какое это имеет отношение к мышиному хвосту.

– Моя история подлиннее, чем мой хвост, и очень печальная, – тяжело вздохнула Мышь, обернувшись к Алисе. – Но, выслушав ее, не спешите называть меня хвастуньей, но помните только, что и я способна на мужество и самопожертвование.
– Ваша история, наверно, очень интересна, – вежливо ответила Алиса, внимательно глядя на хвост Мыши, – но все же название «хвастунья» очень вам к лицу, и я понять не могу, почему оно вам не нравится.

Пока Мышь говорила, Алиса все время смотрела на мышиный хвостик…

- Мой рассказ прост, печален и длинен, - со вздохом сказала Мышь, обращаясь к Ане.
- Да, он, несомненно, очень длинный, - заметила Аня, которой послышалось не "прост", а "хвост". - Но почему вы его называете печальным?
Она стала ломать себе голову, с недоумением глядя на хвост Мыши…

– Эта история длинная и простая. Как хвост, – сказала мышь.
«История – как хвост?» – удивилась про себя Алиса.
Но мышь уже начала, и перебивать её вопросами Алиса не решилась. Она лишь смотрела на мышиный хвост и представляла себе такую же длинную, как хвост, историю.

5 или 6 часов мы бродили по этому удивительному городу — городу белых и зеленых кровель, конических башен, выдвигающихся одна из другой, словно в подзорной трубе, городу золоченых куполов, где, словно в кривом зеркале, отражаются картины городской жизни; городу церквей, которые снаружи похожи на кактусы с разноцветными отростками (одни венчают зеленые почки, другие — голубые, третьи — красные с белым), а внутри все увешано иконами и лампадами и до самого потолка расписано красочными фресками; и, наконец, городу, где мостовые изрезаны ухабами, словно вспаханное поле, а извозчики требуют, чтобы им надбавили 30 процентов, «потому как сегодня Императрица — именинница»