Райские девы-птицы на картине В.М. Васнецова.
«Сирин и Алконост. Песнь радости и печали»

Девы-птицы мне вспомнились, как ни странно, с отрывка из песни в исполнении Moravi.
Всему виной маникюр.
И как часто бывает, певуньи напомнили о себе ещё раз рядом постов Рагнарёка, заставив почитать и подумать откуда столько споров вокруг двух очевидно греческих дев, чей лик запечатлен и в стихах, и в прозе.

Смыслы радости и печали между Сирин и Алконост настолько зыбки, что постоянно меняются местами, поскольку обе поют проникновенно и завораживающе.

Однако, Сирин как наследница сирен, песней своей должна выманивать душу из тела и вести на погибель, обещанием скорого рая, возможного, как известно, лишь после смерти. Так радостная песнь (тоскливым воем в бездну не заманишь) становится печалью. А дева теряет свой празднично-яркий образ.

Алконост же стремительно светлеет черными вдовьими перьями, хоть и поет печально, оплакивая потерю рая (а в первоначальном мифе - потерю супруга), но завораживает душу, воскрешает воспоминания об изначальном блаженстве и заставляет человека прожить жизнь без греха, чтобы снова познать рай.

Проблема в том, как правильно отметила А.В. Белова, что стремление точно определить кто есть радость, кто - печаль, возникло лишь в поздней неоромантической традиции.

У греков все куда проще: обе девы-птицы петь начинают не к добру, но к смерти. И славяне в целом также не стремились прикрепить певуньям ярлыки печали и радости.
Васнецов же спровоцировал новую волну творчества, подарив райским птицам совершенно разное оперение.

Однако, птицы они же девушки, и вполне себе вольны менять наряды. Поэтому понять Сирин или Алконост перед тобой можно только в момент, когда певунья откроет рот. Каждому своя дева-птица.
В случае с Алконост проживёшь чуть дольше.
Но это не точно)