По груди стекает капелька пота, морщусь, одергиваю рубашку. Под ней черный спортивный лифчик слишком жаркий и тесный. Это надо перетерпеть. Я плохая. Я так боялась ей быть и продолжаю сглаживать углы, но я уже сделала ему больно.

— Я больше не хочу заниматься с тобой сексом.

Муж кивает и застывает, да об этом мы уже говорили. Замученная салфетка, скрученная и дырявая, полупрозрачная от жира с моей кожи. Кладу ее на край подноса, наливаю себе сок, ему колу.

— Ты знаешь, что я на это согласен. Только надо будет обсудить границы и все такое.

О да, я помню и ты говорил про поцелуи и мастурбацию, про объятия. Но мне неприятно даже думать о прикосновениях. Слишком долго я пыталась быть не собой и исчерпала все лимиты. Кашляю, делаю следующий робкий шаг, противоречащий всем обещаниям, слепленной мной же картине благополучия и доверия между нами:

— Я не знаю хочу ли быть дальше в отношениях с тобой.
— Ты сама не знаешь, что хочешь!

Злость и отвращение адресованные мне объединяют нас в этот момент. Пытаюсь всем видом показать, как мне жаль. Я с ним, я согласна с ужасом происходящего. Только я знаю, что если я попробую вернуть все как было, лечь послушной куклой под него, я останусь с этим кошмаром наедине, навсегда. Кошмар съест мои внутренности, и от меня ничего не останется.

Официантка в сиреневом фартуке с белыми рюшами ставит тарелку с чебуреками. Уточняю, где с сыром, забираю их.
Ем чебурек с дешевым, резиновым сыром, смахиваю на телефоне сообщение от Ксюши, она любит фиолетовый и его оттенки, ей бы понравился фартук. Руки уже нечем вытирать, приходится вставать, просить еще салфетки, заодно расстегиваю пуговицу, промакиваю шею и часть груди.

— Могу продолжить?

Киваю.

— Ты ведь не изменишься, ты все так же не будешь знать чего хочешь. Начинать и бросать. Я готов иметь дело с этим. Я тебя знаю.

Он не упоминает несчастную Ксюшу, которая заслуживает гораздо больше чем запутавшуюся в себе лесбиянку на пять лет старше. Муж не заканчивает фразу, мой мозг отлично справляется сам. Никто кроме мужа не будет меня такую бедовую терпеть, разрешать заниматься сексом с девушками, мириться рассеянностью, напоминать заряжать телефон, помогать искать ключи. Какая разница, что нет физического влечения и романтики, если нам так удобно?

Телефон вибрирует, в чебуречную заходит мама, стоит к нам спиной. Я беру трубку:

— Да, мы тут в дальнем углу сидим.

Она оборачивается, машу рукой. На улице яркий солнечный день на грани с истерикой, а моя мама в гуляет в сером пальто. Муж тоже кутается в теплую кофту. Мама садится рядом с ним, достает из сумки яблоко, протягивает мне.

— Я говорю, что не знаю хочу ли быть дальше в отношениях.

Откусываю яблоко, она скорее всего его не мыло, в данный момент мне наплевать.

— Ох, это все очень грустно. Я зашла в церковь и поставила за вас свечку, — говорит она.

— Тебе взять чебурек? Мне вообще не кажется, что ты должна здесь быть, мы сами разберемся.

— Нет спасибо. Но так же не делают, — она называет меня старым именем, которое я больше не использую, — ты вышла замуж, ты привезла его за собой в новую страну.
— Да, но я…
— Он о тебе заботится и любит. А ты?

Не могу же я сказать, что нет. Или да, но не так как надо. Это слишком, и сейчас я не готова. Оглядываюсь на официантку, спасения нет. Бормочу:

— Мы попробуем еще полгода пожить вместе, до весны.