Месяц вдруг встрепенулся:

— Я совсем забыл узнать. Как тебя зовут?

— Серафима, — она сидела, поджав ноги к груди, уместив подбородок на коленях и обхватив их руками.

Некоторое время она молчала, но взгляд и морщина меж бровей выдавали водоворот напряженных мыслей, бушевавший в ее голове.

— Это должно быть похоже на непрекращающийся кошмар, — тихо проговорила она.

— О чем ты?

— О том, как ты выносишь все, что творится на небе. Я не могу представить, каково это. Но могу догадываться. Каждый день ты думаешь, что весь мир может исчезнуть. Наши тоже готовятся к концу света, для них гаснущее Солнце — это знамение. Исповедуются, постятся, отмаливают грехи. А ты смотришь на все сверху и видишь, как все живущие тут люди, сколько их на земле…я даже не знаю…как все они без тепла и света умрут. И пытаешься все исправить. И не знаешь, удастся ли. И, быть может, кажешься себе таким маленьким перед огромной бедой. Мне больно за тебя, за то, что ты сейчас носишь в сердце.

Месяц чуть повернул к ней лицо. Он застыл как истукан, не смея разжимать пальцев или ослабить плеч, потому что внутри него творились совершенно незнакомые и дикие чувства. Впервые он услышал, как кто-то другой сумел озвучить все, что он ощущал в эти последние для мира дни.
— Спасибо, — прошептал он, — ты…ты правда понимаешь. Хоть я и не знаю, как у тебя получилось.

— Я могу только подумать, как для тебя это выглядит. Если не выйдет починить зеркало, если твой старший товарищ превратится в остывшую плоть, как ты сам сказал…то все закончится. — она горько усмехнулась, — и не Страшным Судом, выходит. Все на свете просто замерзнет. Я умру здесь, на земле. Иван умрет. А ты будешь наблюдать сверху, и не сможешь ничего поделать, останется только смотреть.

Она вскинула лицо, и ему показалось, что тонкие губы подрагивают.

— Это худшее, что может быть. Умирать не так страшно, как наблюдать чужую смерть и не уметь помочь, — она сглотнула комок в горле, — когда отца забили насмерть, мне оставалось только смотреть. И после мне очень долго вовсе не хотелось жить дальше. Поэтому…я, наверное, могу…понять.

Не находя подходящих слов, Месяц протянул руку и взялся за ее угловатое плечо. Теплое. Должно быть, все люди теплые. Но он вновь и вновь находил сходства между ней и Иваном, и оттого терялся в незнакомых чувствах, что продолжали обступать его с каждой минутой, что он находился рядом с Серафимой. Он зажмурился и помотал головой. Она не должна погибнуть. Как и Иван. Они оба должны жить. Чего бы ему это ни стоило.

— Тебе страшно? — вопрос заставил его вздрогнуть.

Он молча кивнул.

Слышишь меня, Морозко? Слышишь меня, хозяин лесной?

— Слышу.

Марфа обернулась — факел ее погас. Студеный ветер задул его одним взмахом. А перед Марфой стоит лесной хозяин — росту высокого, на две головы над ней подымается.

Волосы снега белее, будто сосульки, во все стороны неубранными косами торчат. Словно его голову звезда белоснежная украшает. Венчают голову рога оленьи — все инеем серебряным сверкают, в лунном свете переливаются, на тонкие веточки разделяются. Свет лунный в шубу его перетекает и в мерзлую землю уходит, шуба кажется мягче пуха, а приглядишься — колючими сугробами хозяин лесной укрывается.

В руке его посох, ледяными фигурами изукрашенный.

А лицо без лет, без времени — будто из хрусталя выточенное, словно прозрачное. Не юное, но месяц блеснет на точеных бровях — и совсем молодцем покажется, тень на лоб упадет — и будто средних лет человек. Вроде и пригож собой, только глаза пустые — и внимательно так Марфу разглядывают. И она в них будто в зеркало смотрится.

— Так чего ты просишь у меня, девица? — спокойный голос, словно ручей остывающий льется.

— Одни мы совсем, Морозушко, — ответила Марфа, — сама не ведаю, чего прошу у тебя, только жить больше я так не смогу. Весь век меня за слово каждое попрекают, и цена жизни моей меньше гроша — вишь, как легко на приданое ее выменивают?.. Бежать бы прочь от них, хоть к соседям работницей пристроиться, только Настю оставить не сумею… Это ведь ты ее за покорность каменьями наградил, а другие… Для других она — все равно что собака послушная.

— Чудненькая твоя сестрица-то, — вздохнул Морозко, — девица, а все равно, что дитя малое. Глупая совсем, да безвредная, твердила мне, что не холодно ей от морозного посоха моего… Жаль мне ее стало, кто такую приголубит да обласкает? Обидеть чудненькую всяк горазд. Вот я и осыпал ее самоцветами — для меня они все одно игрушки, а ей бы в приданое пошло. А ты сказываешь, мачеха все прибрала? Выходит, и твое приданое, коль я тебя одарю, приберет?

— Коли б ты нас заморозил и взамен тому самоцветов отсыпал — она б и на то согласилась, — Марфа опустила руку и потухший факел упал в сугроб.

Она вздохнула — и показалось ей, что от губ не пошел пар. Руки сами стиснулись в кулаки, на костяшках еще не зажили ссадины, как не могла зажить боль в холодеющем сердце.

— Больно мне, Морозушко, — сказала Марфа, — в груди холод лютует, нет у меня сил с ним больше бороться. Коль никому меня на всем белом свете, кроме Насти, не жаль — отчего мне должно быть кроме нее жаль кого-то? Все годы злобу я внутри себя таю, чтобы другим зла не делать и себя не мучить — да только все равно мучаюсь. От терпения своего. От того, что жизнь моя — побрякушка. Быть может, одного я прошу у тебя — чтобы вместо боли этой внутри вечный покой настал.

Промолчал в ответ Морозко. Долго глядел он на Марфу пустыми глазами, от ветра шевелились косы-сосульки на голове его и колыхалась снежная шуба.

— Не богатства нужны тебе, девица, — наконец, произнес он, — но одарю я тебя таким приданым, в котором больше всего ты теперь нуждаешься. Дам тебе силу великую, что поможет с любыми невзгодами справиться, за каждую обиду отомстить, всем по счетам отплатить. Только, чтобы с силой этой управиться, не должно быть в тебе боли — и ничего иного быть не должно.

Нахмурив белесые брови, продолжил Морозко:

— Каждому своему слову цену ощути теперь. В обмен на силу поселится в груди твоей вечный, бессменный покой — и не будешь ты знать ничего иного. Ни плясок в птичьих одежах, ни песен колядочных, ни молитв солнцу, ни трепетной ласки — ничего из этого не вспомнишь ты. Не будет в жизни твоей ни горя, ни радостей, ни любви, ни раскаяния — только вечный покой. О нем ли ты хотела меня попросить, Марфа?
[04.05.2026 3:00] Космопанк: Горько сжалось сердце, когда Морозко назвал ее имя. Но решение твердо созрело в мыслях, и дороги назад не было — ее замела вьюга, поднявшаяся меж вековых сосен и елей.

— Согласна на твой обмен. Не пожалею, не откажусь в последний миг. Довольно с меня чувств — теперь мне нужны лишь покой и сила.

Ничего больше друг другу не сказали они. Только бледная узкая ладонь потянулась навстречу Марфе — и она крепко сжала ее своими еще горячими от решимости и отчаяния пальцами. В то же мгновение ощутила она последнее в своей жизни чувство.

Как ледяная корка намертво сковала замершее сердце.

Крыша, как и весь дом, была старая, с облезшей краской и местами проржавевшим железом. Но видела и помнила она больше, чем могла рассказать.      

Видела, как в восьмидесятых здесь сидел студент-физик и читал роман о любви, скрываясь от семьи, которая считала подобную литературу несерьёзной. Как лет десять назад сюда забирались влюблённые, чтобы смотреть на усыпанное звёздами ночное небо. А совсем недавно здесь зацепился за край водосточной трубы бумажный змей, который запускали во дворе мальчик лет семи с отцом, и мужчине на глазах у заплаканного малыша, замершего внизу от страха и восторга, пришлось забираться сюда, чтобы его вызволить.              

Над крышей всеми оттенками оранжевого пылало вечерявшее небо — ещё не закат, скорее, состояние «между». Как между вдохом и выдохом, между «ещё» и «уже». Между «больше не могу» и «нужно идти дальше».              
На краю крыши, свесив с карниза полы длинных одежд и расправив по ветру крылья, сидел ангел и молча курил. Вернее, это было существо, которое люди упрямо называют ангелом, потому что им нужно имя для того, кто не будучи птицей имеет крылья. Ангел не возражал. Только крылья его были не белыми, как в людских мифах, а позолоченными — как осенние листья, что ещё держатся за ветку, но уже знают, что вот-вот отпустят её и отправятся в полёт.

…Питу показалось, что минула целая вечность, прежде чем он опустил Уила на пол, разрывая поцелуй, но крепких объятий так и не разжал. Он увидел, что на шее Уила по-прежнему плотно намотан шарф, так и не снятый им второпях насладиться долгожданным проявлением чувств, и сердце его в который раз наполнилось бескрайней нежностью к тому, кто и так отдавал ему всего себя без остатка. Пит улыбнулся, выпустил, наконец, Уила из плотного кольца рук, бережно снял с него шарф и закинул на крючок к пальто.       
— Было чертовски трудно вытерпеть, — снова прильнув всем телом к любимому, произнес Уил почти шепотом, словно кто-то посторонний мог ненароком подслушать разговор молодых людей. Его дыхание слегка сбилось от нахлынувших эмоций. — Быть так близко и запрещать себе даже думать о том, как же мне хочется коснуться тебя, поцеловать…       
— Знаю, любимый, мне тоже, — с улыбкой ответил Пит, всем существом впитывая нежный и лукавый взгляд голубых глаз Уила, будто горевших изнутри потаенным огнем. Он коснулся выбившейся из-под ленточки белокурой прядки, заправил ее за ухо любимого и снова заключил Уила в объятия.       
— Когда я замечаю, как глупышка Макарти буквально поедает тебя влюбленными глазками, мне хочется подойти и поцеловать тебя прямо у нее на виду. — Уил коротко и заразительно рассмеялся, видимо, представив себе реакцию невинной девушки на это безрассудное действо. — Клянусь, однажды я так и сделаю! Пусть знает, что ты мой.       
— Безумец! — мягко хохотнул в ответ Пит.
— Мы оба законченные безумцы, любовь моя.

Ее глаза наполнились слезами и задрожали. Она перевела взгляд вверх к облакам, стараясь не выпустить ни слезинки, однако те предательски начали скатываться по щекам.

— … но как? — она снова посмотрела на него. — Как это возможно? И не боитесь ли Вы позора? Запятнанной репутации из-за меня? — голос ее дрогнул, взгляд заметался по его лицу, по груди и вновь вернулся к его глазам.

Басен протянул руку и застенчиво смахнул слезы с ее щеки.

— Не принижайте себя, Госпожа Лишу, — он мягко улыбнулся. — После того, как я спас Вас в башне… волею самого Императора мне было обещано, что я могу получить все, о чем пожелаю. Все, что угодно — будь то предмет или человек. Но в то время, учитывая наши обстоятельства, Император посоветовал подождать…

Басен сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я долго размышлял. А после нашей встречи в деревне Красной сливы понял точно, чего желаю. И теперь, когда пришло время Императору сдержать обещание… я осмелюсь просить: мое желание — Вы, Госпожа Лишу!

Он посмотрел в самую глубину ее глаз, ища в них истину ее чувств.

Лишу закусила губу. Из глаз все так же текли слезы, взгляд дрожал, неотрывно глядя в его глаза. Она с трудом верила своим ушам. Он мог бы попросить все что угодно. А просил — быть с ней…
Он — желал… быть с ней. Ее щеки вспыхнули.

«Неужели… после всего… мне все же суждено обрести счастье?»

Басен, собрав остатки мужества в кулак, поспешно достал из широкого рукава своего одеяния изящную продолговатую шкатулку.