Входная дверь в выданной командировочной квартире противно скрипела каждый раз. Сначала Берта не обращала на это внимание, но потом, заимев потребность возвращаться домой незамеченной, все же не выдержала и смазала старые петли. Теперь мерзкая предательница не вопила, как резаная, и не будила тем самым половину столицы.

Берта кинула ключи в карман шинели, потянула ручку на себя и поморщилась, когда внезапный свечной свет ослепил ее на пороге. Поняла без пояснений: Уэсли не спал.

Последнее время они, проживая вместе, виделись не часто. Берта старательно пыталась делать вид, что понятия не имеет почему. Она возвращалась с работы за полночь, тихо пробиралась в спальню и залезала под одеяло тогда, когда муж, самозабвенно похрапывая, уже видел девятый сон.

Жаворонок от природы, в столице Уэс полностью переквалифицировался в управленца, поэтому утром Берта заставала в спальне только смятые простыни. Оно и к лучшему.

За тот промежуток времени, на который они остались в Митрасе, благодаря помощи аристократов удалось наладить производство ПУПМ. Уэсли встал во главе всей организации — Берта отдала ему управление почти насильно. Уэс отличался исключительной сговорчивостью и представлял интересы жены по любому поводу. Сама Берта ушла в механическую работу, заняв пост начальника группы оружейников, и днями напролет мастерила. Как выражалась сама, занималась именно тем, что от нее требовали. Оговорки бюджета и прочая болтология перешли к Уэсу.

— Что стоишь? — спросил муж, подпиравший коридорную стену. — Проходи, раз пришла.

Вэй Усянь стоял на коленях, согнувшись в три погибели, и прижимался щекой к холодному полу.

Поразительно, в какие занятные положения может поставить человека жизнь.

Например, иногда так бывает, что ты бежишь из места, где ты вырос, бросая всё, к чему привык. И всем сердцем желая, чтобы все твои знакомые впредь думали бы о тебе как о мёртвом.

Или порой случается, что тебе приходит посмертное письмо от незнакомого подростка на адрес, о котором никто не знал, и отроду не приходило ничего, кроме просроченых счетов и рекламных рассылок.

Или бывают дни, когда ты воруешь мусор в морге.

со всеми ведь такое происходит, или это только у меня?!..

План был исключительно продуман задолго до этого.

Разворошить это осиное гнездо небожителей, не давать им спокойно спать, убивая двух птиц одним камнем: проредить поголовье бесполезных недобогов, чтобы расчистить принцу дорогу к возвышению, ведь если это случилось дважды, то может произойти и в третий раз; и стать их ночным кошмаром, их притчей во языцах, стать тем, чьё имя называют лишь шёпотом. (Может быть, и трёх птиц одним камнем, хотя месть - это всего лишь его личный каприз, приятное с полезным.)

Боги должны бояться Собирателя цветов под кровавым дождём.
Люди должны поклоняться Собирателю цветов под кровавым дождём.
Демоны должны повиноваться Собирателю цветов под кровавым дождём.

Чтобы когда Его высочество Наследный принц соблаговолит сразить непревзойдённого князя демонов, его имя вошло в легенды навеки, проклятые следы предыдущих падений стёрлись, и статус больше никогда и никто не осмелился бы поставить под сомнение.

"Захочет ли этот человек уничтожить мой прах или же просто поиграть, пересыпая в ладонях, какая мне разница?"

"В этот момент незнакомец распахнул глаза.
Они были яркие и зелёные, как бутылочное стекло. Кира замерла, ошарашенно глядя в них.
— Воздуха, — прохрипел парень, хватаясь за горло, — прошу, воздуха!
— Воздуха? — удивилась Кира.
— Не могу больше дышать, — парень провел по шее скрюченными пальцами, — воздуха!
Как-то странно всхлипнув, он снова закрыл глаза и обмяк, раскинув руки. Кира выронила из рук аптечку, рассыпав ее содержимое по полу, и упала на колени. Положила руку на его грудь и наклонилась к лицу. Незнакомец не дышал.
Матерь божья, надо проводить реанимацию!
Кира устойчивее устроилась на полу, сцепила руки в замок, готовясь начать массаж сердца. И остановилась.
Протянула дрожащие пальцы и повернула его голову набок, открывая шею. Коснулась четырех параллельных будто бы царапин или тонких складок на коже. Повернула голову в другую сторону и обнаружила симметричные отметины. Провела по ладони, развела чужие пальцы в стороны, обнаружив то, что уже ожидала увидеть. Небольшие кожистые перепонки между пальцами.
— «Воздуха, не могу больше дышать», — повторила Кира и снова посмотрела на парня, — ты не можешь дышать этим воздухом.
Снова схватив его за одежду, потащила обратно на причал. Испуг придал девушке нечеловеческих сил, она почти на руках вынесла раненого наружу, перевернула на живот и погрузила по плечи в воду. Сдержала нервный смешок, представляя, как их кто-нибудь увидит сейчас. Злонамеренное покушение на убийство, как в классических детективных романах.
Минут пять ничего не происходило. Затем парень пошевелился и вцепился в края причала руками, опускаясь еще ниже. Сквозь прозрачную зеленоватую воду Кира увидела, что он водит головой из стороны в сторону, и его глаза открыты. Она покрепче ухватила за пояс, боясь, что парень соскользнет вниз, а с его раной пока в море нельзя. Ещё минут пятнадцать они просидели в той же позе, у девушки совсем затекли руки и ноги. Наконец спасённый медленно поднял голову из воды и тяжело сел рядом, оперевшись спиной о границу силового поля — оно его больше не пускало, но он даже не заметил, что облокачивается на воздух. Лицо вернуло цвет, глаза смотрели более осмысленно. Вода стекала с волос, мокрая одежда прилипла к телу, обрисовывая жилистую фигуру. Он смотрел на Киру своими невозможно зелёными глазами.
— Как ты поняла? — голос звучал хрипловато, но в целом приятно, — у меня совсем не было сил… объяснить.
Его английский был почти чистым, с неуловимым чуть гортанным акцентом. Но Кира обратила внимание, что он сделал короткую паузу, как будто подыскивал подходящее слово.
Кира поднялась и сложила руки на груди.
— У тебя жабры на шее и перепонки. А еще этот цвет глаз. Мне бабушка рассказывала, в детстве. Правда, когда я выросла, стала считать эти истории сказками.
Да, она помнила рассказы бабушки. О людях, живущих и под водой, и на земле, людях с яркими зелёными глазами. Людях, которых невозможно утопить. Потому что они — амфибии…
И один из таких людей сидел прямо перед ней."

Месяц вдруг встрепенулся:

— Я совсем забыл узнать. Как тебя зовут?

— Серафима, — она сидела, поджав ноги к груди, уместив подбородок на коленях и обхватив их руками.

Некоторое время она молчала, но взгляд и морщина меж бровей выдавали водоворот напряженных мыслей, бушевавший в ее голове.

— Это должно быть похоже на непрекращающийся кошмар, — тихо проговорила она.

— О чем ты?

— О том, как ты выносишь все, что творится на небе. Я не могу представить, каково это. Но могу догадываться. Каждый день ты думаешь, что весь мир может исчезнуть. Наши тоже готовятся к концу света, для них гаснущее Солнце — это знамение. Исповедуются, постятся, отмаливают грехи. А ты смотришь на все сверху и видишь, как все живущие тут люди, сколько их на земле…я даже не знаю…как все они без тепла и света умрут. И пытаешься все исправить. И не знаешь, удастся ли. И, быть может, кажешься себе таким маленьким перед огромной бедой. Мне больно за тебя, за то, что ты сейчас носишь в сердце.

Месяц чуть повернул к ней лицо. Он застыл как истукан, не смея разжимать пальцев или ослабить плеч, потому что внутри него творились совершенно незнакомые и дикие чувства. Впервые он услышал, как кто-то другой сумел озвучить все, что он ощущал в эти последние для мира дни.
— Спасибо, — прошептал он, — ты…ты правда понимаешь. Хоть я и не знаю, как у тебя получилось.

— Я могу только подумать, как для тебя это выглядит. Если не выйдет починить зеркало, если твой старший товарищ превратится в остывшую плоть, как ты сам сказал…то все закончится. — она горько усмехнулась, — и не Страшным Судом, выходит. Все на свете просто замерзнет. Я умру здесь, на земле. Иван умрет. А ты будешь наблюдать сверху, и не сможешь ничего поделать, останется только смотреть.

Она вскинула лицо, и ему показалось, что тонкие губы подрагивают.

— Это худшее, что может быть. Умирать не так страшно, как наблюдать чужую смерть и не уметь помочь, — она сглотнула комок в горле, — когда отца забили насмерть, мне оставалось только смотреть. И после мне очень долго вовсе не хотелось жить дальше. Поэтому…я, наверное, могу…понять.

Не находя подходящих слов, Месяц протянул руку и взялся за ее угловатое плечо. Теплое. Должно быть, все люди теплые. Но он вновь и вновь находил сходства между ней и Иваном, и оттого терялся в незнакомых чувствах, что продолжали обступать его с каждой минутой, что он находился рядом с Серафимой. Он зажмурился и помотал головой. Она не должна погибнуть. Как и Иван. Они оба должны жить. Чего бы ему это ни стоило.

— Тебе страшно? — вопрос заставил его вздрогнуть.

Он молча кивнул.

Слышишь меня, Морозко? Слышишь меня, хозяин лесной?

— Слышу.

Марфа обернулась — факел ее погас. Студеный ветер задул его одним взмахом. А перед Марфой стоит лесной хозяин — росту высокого, на две головы над ней подымается.

Волосы снега белее, будто сосульки, во все стороны неубранными косами торчат. Словно его голову звезда белоснежная украшает. Венчают голову рога оленьи — все инеем серебряным сверкают, в лунном свете переливаются, на тонкие веточки разделяются. Свет лунный в шубу его перетекает и в мерзлую землю уходит, шуба кажется мягче пуха, а приглядишься — колючими сугробами хозяин лесной укрывается.

В руке его посох, ледяными фигурами изукрашенный.

А лицо без лет, без времени — будто из хрусталя выточенное, словно прозрачное. Не юное, но месяц блеснет на точеных бровях — и совсем молодцем покажется, тень на лоб упадет — и будто средних лет человек. Вроде и пригож собой, только глаза пустые — и внимательно так Марфу разглядывают. И она в них будто в зеркало смотрится.

— Так чего ты просишь у меня, девица? — спокойный голос, словно ручей остывающий льется.

— Одни мы совсем, Морозушко, — ответила Марфа, — сама не ведаю, чего прошу у тебя, только жить больше я так не смогу. Весь век меня за слово каждое попрекают, и цена жизни моей меньше гроша — вишь, как легко на приданое ее выменивают?.. Бежать бы прочь от них, хоть к соседям работницей пристроиться, только Настю оставить не сумею… Это ведь ты ее за покорность каменьями наградил, а другие… Для других она — все равно что собака послушная.

— Чудненькая твоя сестрица-то, — вздохнул Морозко, — девица, а все равно, что дитя малое. Глупая совсем, да безвредная, твердила мне, что не холодно ей от морозного посоха моего… Жаль мне ее стало, кто такую приголубит да обласкает? Обидеть чудненькую всяк горазд. Вот я и осыпал ее самоцветами — для меня они все одно игрушки, а ей бы в приданое пошло. А ты сказываешь, мачеха все прибрала? Выходит, и твое приданое, коль я тебя одарю, приберет?

— Коли б ты нас заморозил и взамен тому самоцветов отсыпал — она б и на то согласилась, — Марфа опустила руку и потухший факел упал в сугроб.

Она вздохнула — и показалось ей, что от губ не пошел пар. Руки сами стиснулись в кулаки, на костяшках еще не зажили ссадины, как не могла зажить боль в холодеющем сердце.

— Больно мне, Морозушко, — сказала Марфа, — в груди холод лютует, нет у меня сил с ним больше бороться. Коль никому меня на всем белом свете, кроме Насти, не жаль — отчего мне должно быть кроме нее жаль кого-то? Все годы злобу я внутри себя таю, чтобы другим зла не делать и себя не мучить — да только все равно мучаюсь. От терпения своего. От того, что жизнь моя — побрякушка. Быть может, одного я прошу у тебя — чтобы вместо боли этой внутри вечный покой настал.

Промолчал в ответ Морозко. Долго глядел он на Марфу пустыми глазами, от ветра шевелились косы-сосульки на голове его и колыхалась снежная шуба.

— Не богатства нужны тебе, девица, — наконец, произнес он, — но одарю я тебя таким приданым, в котором больше всего ты теперь нуждаешься. Дам тебе силу великую, что поможет с любыми невзгодами справиться, за каждую обиду отомстить, всем по счетам отплатить. Только, чтобы с силой этой управиться, не должно быть в тебе боли — и ничего иного быть не должно.

Нахмурив белесые брови, продолжил Морозко:

— Каждому своему слову цену ощути теперь. В обмен на силу поселится в груди твоей вечный, бессменный покой — и не будешь ты знать ничего иного. Ни плясок в птичьих одежах, ни песен колядочных, ни молитв солнцу, ни трепетной ласки — ничего из этого не вспомнишь ты. Не будет в жизни твоей ни горя, ни радостей, ни любви, ни раскаяния — только вечный покой. О нем ли ты хотела меня попросить, Марфа?
[04.05.2026 3:00] Космопанк: Горько сжалось сердце, когда Морозко назвал ее имя. Но решение твердо созрело в мыслях, и дороги назад не было — ее замела вьюга, поднявшаяся меж вековых сосен и елей.

— Согласна на твой обмен. Не пожалею, не откажусь в последний миг. Довольно с меня чувств — теперь мне нужны лишь покой и сила.

Ничего больше друг другу не сказали они. Только бледная узкая ладонь потянулась навстречу Марфе — и она крепко сжала ее своими еще горячими от решимости и отчаяния пальцами. В то же мгновение ощутила она последнее в своей жизни чувство.

Как ледяная корка намертво сковала замершее сердце.