ЧТО ДЕЛАТЬ С ОСВЯЩЕННЫМ МАСЛОМ?

Во всех случаях употребления масла необходимо понимать, что – это Господь помогает невидимо посредством видимых предметов. Почему используется именное масло? Потому, что оно имеет свойство заживлять телесные раны и по аналогии с этим мы верим, что Господь смягчит и нашу душу и поможет залечить ее раны.

В послании апостола Иакова есть такие слова: «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь; и если он соделал грехи, простятся ему» (Иак. 5,14-15).

Освященное масло имеет благодать Святого Духа, снисхождение Которого испрашивалось в молитве от Бога непосредственно или через святых Его. Маслом освященным на мощах или от чудотворных икон, можно пользоваться дома: добавлять в пищу; мазать крестообразно лоб во время болезни, или крестообразно помазывать больные места. Масло, освященное во время Таинства Соборования также можно добавлять в пищу и мазаться им.

Изначально освященное масло использовалось исключительно за богослужением. История этой практики такова: за утренним богослужением, совершающимся под большие праздники, во время полиелея, священник брал масло из лампады, установленной перед иконой праздника или святого, и помазывал им молящихся, что символически обозначало участие верующих в радости празднуемого события. Утверждения же о том, что именно такое масло имеет особые целебные свойства, мы не найдем ни в святоотеческих творениях, ни в богослужебных текстах.

Однако в то же время само масло всегда считалось вполне целебным веществом. Еще в Ветхом Завете елей символизировал благость Божию к человеку, радость и оживление. А в Евангелии говорится о том, что святые апостолы употребляли масло для помазания им больных, которые после этого исцелялись (см. Мк. 6:13).

Святой Симеон Солунский пишет: «Елей есть святой по силе священнодействия и исполнен божественной силы, и вместе с тем, как умащает чувственно, он просвещает и освящает и души, укрепляет силы, как телесные, так и духовные, исцеляет раны, уничтожает болезни, очищает от нечистоты греховной и имеет силу подавать нам милость Божию и умилостивлять Его».

Освященным маслом (от мощей разных святых или смешанное с соборным маслом) также помазываемся, призывая имена тех святых, у мощей которых или чьих икон это масло было освящено.

Что же касается испорченного масла, то поскольку оно освященное, его не стоит выливать в отхожее место или в раковину общего водостока. Лучше под дерево на улице, или в место, где никто не ходит, чтобы оно было не попрано ногами. Можно вылить в цветы. Промасленные салфеточки, тряпочки, ткани – сжигаются.

Конечно же подобная чудесная сила таких святынь, как елей, вовсе не означает их самобытность и независимость. Освященное масло – это только символ, средство, через которое Бог действует в нашей жизни. И потому главное, чтобы наше благочестивое отношение к святыне не переросло в некий магизм и обрядоверие. Никакая вера в особое действие тех или иных вещей в нашей жизни не должна преодолеть веру в Бога и в то, что Он уготовал каждому из нас, если только мы окажемся верны своему призванию стать чадами Божиими во Христе (см. Ин. 1:12).

по материалам сайта "Православная жизнь"

Вечером для вас:

Монашеское песнопение Ой счастливый этот путь Хор Свято-Успенского мужского монастыря

СПИСОК ЛЕКАРСТВ, КОТОРЫХ НЕТ В АПТЕКАХ:

️
Молитва – это лекарство.

Скромная пища – это лекарство.

Физические упражнения - это лекарство.

Смех - это лекарство.

Позитивный настрой – это лекарство.

Сон - это лекарство.

Любовь – это лекарство.

Благодарность - это лекарство.

Отказ от обиды, вражды и гнева – это лекарство.

Чтение и духовное развитие – это лекарство.

Разговоры с близкими – это лекарство.

Позитивное мышление – это лекарство.

Прогулки на природе – это лекарство.

Хорошие друзья – это лекарство.

Прощение себя и других – это лекарство.

Разговоры за чашкой чая - это лекарство!

Желаем, чтобы в вашей
"аптечке" всё было в наличии!!!

Крепкого всем здоровья душевного и телесного!

Сегодня вечером хочется сказать просто.

Господь не забыл ни об одном из вас. Ни о тех, кто молился сегодня. Ни о тех, кто не смог. Ни о тех, кто устал и не знает, с чего начать снова.

Завтра — Лазарева суббота. День, когда Христос показал: Он приходит даже туда, откуда, кажется, уже нет выхода.

Спокойной ночи. Господь с вами

Евангелие от Иоанна, глава 11, стихи 1–45
Мир вам, дорогие братья и сестры! Сегодня, в Лазареву субботу, за богослужением вспоминается чудо воскрешения праведного Лазаря и читается Евангелие от Иоанна (Ин. 11, 1–45).
11.1. Был болен некто Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа, сестра ее.
11.2. Мария же, которой брат Лазарь был болен, была та, которая помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими.
11.3. Сестры послали сказать Ему: Господи! вот, кого Ты любишь, болен.
11.4. Иисус, услышав то, сказал: эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий.
11.5. Иисус же любил Марфу и сестру ее и Лазаря.
11.6. Когда же услышал, что он болен, то пробыл два дня на том месте, где находился.
11.7. После этого сказал ученикам: пойдем опять в Иудею.
11.8. Ученики сказали Ему: Равви! давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда?
11.9. Иисус отвечал: не двенадцать ли часов во дне? кто ходит днем, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего;
11.10. а кто ходит ночью, спотыкается, потому что нет света с ним.
11.11. Сказав это, говорит им потом: Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его.
11.12. Ученики Его сказали: Господи! если уснул, то выздоровеет.
11.13. Иисус говорил о смерти его, а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном.
11.14. Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер;
11.15. и радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали; но пойдем к нему.
11.16. Тогда Фома, иначе называемый Близнец, сказал ученикам: пойдем и мы умрем с ним.
11.17. Иисус, придя, нашел, что он уже четыре дня в гробе.
11.18. Вифания же была близ Иерусалима, стадиях в пятнадцати;
11.19. и многие из Иудеев пришли к Марфе и Марии утешать их в печали о брате их.
11.20. Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома.
11.21. Тогда Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой.
11.22. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог.
11.23. Иисус говорит ей: воскреснет брат твой.
11.24. Марфа сказала Ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день.
11.25. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет.
11.26. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему?
11.27. Она говорит Ему: так, Господи! я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир.
11.28. Сказав это, пошла и позвала тайно Марию, сестру свою, говоря: Учитель здесь и зовет тебя.
11.29. Она, как скоро услышала, поспешно встала и пошла к Нему.
11.30. Иисус еще не входил в селение, но был на том месте, где встретила Его Марфа.
11.31. Иудеи, которые были с нею в доме и утешали ее, видя, что Мария поспешно встала и вышла, пошли за нею, полагая, что она пошла на гроб – плакать там.
11.32. Мария же, придя туда, где был Иисус, и увидев Его, пала к ногам Его и сказала Ему: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой.
11.33. Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею Иудеев плачущих, Сам восскорбел духом и возмутился
11.34. и сказал: где вы положили его? Говорят Ему: Господи! пойди и посмотри.
11.35. Иисус прослезился.
11.36. Тогда Иудеи говорили: смотри, как Он любил его.
11.37. А некоторые из них сказали: не мог ли Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтобы и этот не умер?
11.38. Иисус же, опять скорбя внутренно, приходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней.
11.39. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе.
11.40. Иисус говорит ей: не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?
11.41. Итак отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня.
11.42. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня.

(Ин. 11, 1–45)

Во время Своего пребывания в Перее Господь получил известие о болезни любимого Им друга Лазаря, жившего в Вифании со своими сестрами Марфой и Марией. Это семейство было особенно близко Господу, и Он, бывая в Иерусалиме, вероятно, часто посещал их дом, чтобы отдохнуть там от шума постоянно следовавшей за ним толпы и лукавых вопросов книжников и фарисеев.

Но, получив из Вифании весть о болезни Лазаря, Господь оставался на том же месте еще в течение двух дней, сказав: эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий (Ин. 11, 4). Христос знал, что Лазарь умрет, и намерен был воскресить его.

Византийский богослов XII века Евфимий Зигабен поясняет: «Чтобы утешить сестер, Иисус Христос послал им вышеприведенный ответ, но Сам оставался на месте, пока не умер и не был погребен Лазарь, чтобы никто не мог сказать, что Он воскресил не умершего, а находящегося в крепком сне, изнеможении или исступлении».

Когда Господь пришел в Вифанию, то сказал Марфе: воскреснет брат твой (Ин. 11, 23), – добавив также следующие слова: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет (Ин. 11, 25).

Христу предстояло совершение величайшего чуда, которым Он желал обратить к Себе сердца тех, кто еще не уверовал в Него, и дать возможность Своим врагам одуматься и раскаяться.

Подойдя ко гробу Лазаря, то есть к пещере, вход в которую был заложен камнем, Спаситель приказал убрать камень. В теплом климате Палестины разложение тел начиналось очень скоро после смерти, вследствие чего иудеи хоронили умерших в день смерти.

На четвертый же день после смерти разложение должно было достигнуть такой степени, что даже верующая Марфа начала сомневаться в возможности воскрешения Лазаря. И потому она робко заметила: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе (Ин. 11, 39).

Христос же, напоминая Марфе прежде сказанное, спросил: не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию? (Ин. 11, 40).

Когда камень был убран, Господь, желая показать, что Он творит чудеса в силу Своего полного единства с Богом Отцом, возвел Свои очи к небу и сказал: Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня (Ин. 11, 41).

Душа Лазаря возвратилась в тело его, и Господь, подойдя ближе ко входу в пещеру, громким голосом воззвал: Лазарь! Иди вон! (Ин. 11, 43), то есть «выходи».

И на глазах многолюдной толпы свершилось чудо: человек, тело которого уже разлагалось, встал из гроба, обвитый погребальными пеленами, с обвязанной платком головой. К чуду воскрешения присоединилось еще одно: связанный по рукам и ногам погребальными пеленами, Лазарь смог сам выйти из пещеры, после чего Господь повелел развязать его.

Нам же, дорогие братья и сестры, следует помнить, что чудо воскрешения Лазаря и его выход из гроба являют собой освобождение человека от уз смерти и уверение во всеобщем воскресении и вечной жизни во Христе.

Помогай нам в этом Господь!

Доброго утра и хорошего дня!

Сегодня утром:

56 ПСАЛОМ
НИКОЛО БОГОЯВЛЕНСКИИ МОРСКОИ СОБОР
АРТ ГРУППА ЛАРГО муз М КОТЕЛЬНИ

Сегодня для вас:

Воскрешение Лазаря

отрывок из к/ф "Иисус из Назарета (1977)"

Когда душа в отчаянии - эта краткая молитва принесёт покой. Читайте с верой, сохраняйте и молитесь!

КРАТКОЕ МОЛИТВЕННОЕ ПРАВИЛО ПРП. СЕРАФИМА САРОВСКОГО

Господи, дай мне душевный мир и телесное здравие. Господи, просвети мой ум, успокой мое сердце, помоги мне в жизни, избавь меня от лукавого. Аминь.

СКОЛЬКО СТОИТ ПРОЩЕНИЕ, КОГДА В ДОМЕ ОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО ГРЯЗЬ И ПУСТОТА

Лена звала её «жандармом». Когда приставы вынесли всё, невестка ждала расправы. Но старуха молча достала свой «смертный узелок» и сделала то, от чего Лена зарыдала...

В квартире стоял тот особенный, звенящий род тишины, который бывает только после погрома или выноса тела.

Вещей больше не было. Пространство, еще вчера заставленное, обжитое, вдруг раздалось вширь, оголилось, являя миру свои стыдные, скрытые ранее язвы: выцветшие квадраты на обоях, где висели шкафчики, темные полосы пыли вдоль плинтусов, сиротливый гвоздь, с которого в суматохе сдернули часы.

Лена сидела на полу, в углу прихожей, обхватив колени руками. Пол был ледяной.

Этот холод, казалось, просачивался сквозь джинсы, вползал в самую кровь, делая ее густой и медленной.

Ей не хотелось вставать. Ей хотелось стать меньше, еще меньше, свернуться в точку, исчезнуть в щели рассохшегося паркета, чтобы никто — и прежде всего Она — не нашел ее здесь.

Солнце, холодное, осеннее, било в немытое окно без занавесок косым, жестоким лучом, высвечивая в воздухе мириады пляшущих пылинок. Каждая такая пылинка казалась Лене осколком ее разбитой жизни.

Алексея увели утром. Он не оборачивался. Ссутулился, став сразу похожим на старика, хотя ему и сорока не было. «Легкие деньги», — вспомнила Лена его горячечный шепот месяц назад.

— «Ленка, заживем!». Теперь вот — зажили. Пустота. Долг, от которого темнело в глазах. И этот стыд, жгучий, как крапива, хлещущий по лицу при каждом шорохе на лестничной клетке.

Но страшнее приставов, страшнее бандитов, страшнее даже самой тюрьмы для Лены был этот неумолимый звук, которого она ждала с минуты на минуту.

Скрежет ключа в замочной скважине.

Валентина Петровна, свекровь. Человек-кремень, человек-устав.

Женщина, у которой даже чайные ложки в ящике лежали по ранжиру, строго затылок в затылок, как солдаты на плацу.

Десять лет она «смиряла» Лену, выметая из нее «дурь» жестким веником своих поучений.

Лена знала: сейчас она войдет. Увидит этот раззор. Увидит позор своего единственного сына, которого «эта вертихвостка» не уберегла. И это будет конец. Суд, на котором адвокатов не слушают.

Замок щелкнул. Один оборот. Второй. Тяжело, с надрывом, словно железо сопротивлялось.

Лена зажмурилась, вжав голову в плечи.
Дверь отворилась не рывком, а медленно, с тягучим, ноющим стоном петель.

Валентина Петровна вошла, неся перед собой свою грузность, как несут тяжелый крест. На ней было то самое драповое пальто с потертым воротником из искусственного меха, в котором она казалась монументом какой-то древней, уходящей эпохи. Тяжелые, растоптанные сапоги гулко стукнули о голый пол.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий... — прошелестело в тишине. Не испуганно, а привычно, как выдох.

Лена не смела поднять глаз. Она видела только подол ее пальто и эти старые сапоги, на которых налипла осенняя грязь. Сейчас. Сейчас начнется. Крик. Проклятия.

Но тишина не разрывалась. Свекровь стояла неподвижно. Слышно было только ее тяжелое, свистящее дыхание — астма, которую она лечила «святой водичкой да терпением», не признавая врачей.

Валентина Петровна медленно стянула вязаную шапочку. Подняла руку — широкую, узловатую, рабочую руку с венами, похожими на корни старого дерева — и размашисто, истово перекрестилась на правый, «красный» угол.

Там, где раньше была полка с иконами, теперь зияла дыра в обоях, из которой торчал дюбель. Но она крестилась не на дыру. Она крестилась на Того, Кто был выше стен и обоев.

Потом она сделала шаг. Пол под ней скрипнул. Она заметила, что коврик у двери сбился, лежит криво. Нахмурилась. Шаркнув ногой, аккуратно, носком сапога, поправила его. Чтобы ровно было. Чтобы «по-людски». Даже на краю пропасти у нее должен был быть порядок.

— Чего сидишь, Елена? — Голос свекрови звучал глухо, будто из-под земли. В нем не было гнева, но была та свинцовая тяжесть, от которой хочется лечь и не вставать.

— Простудишься. Пол-то — лед.

Женщине нельзя на холодном.

Она не сказала «дрянь». Не сказала «недотепа».

Лена подняла на нее взгляд, полный животного ужаса.

Лицо Валентины Петровны было серым, как камень. Глубокие морщины прорезали лоб и щеки, словно русла высохших рек.

Губы были сжаты в тонкую линию. Взгляд — колючий, внимательный, взгляд врача, который видит не больного, а болезнь — скользнул по пустым стенам, по следам грязных ботинок приставов, по сжавшейся невестке.

Свекровь ничего не спросила. Она все поняла еще на подходе к дому, увидев чужую машину и соседей, шепчущихся у подъезда.

Она, кряхтя, сняла пальто, привычно встряхнула его, повесила на единственный уцелевший крючок. Одернула кофту.
— Грязь-то какая... — пробормотала она, но не Лене, а куда-то в пространство. —

Натоптали, ироды.

Валентина Петровна прошла мимо Лены на кухню. Походка у нее была тяжелая, «переваливающаяся», как у утки, но в этой неуклюжести сквозила страшная, несокрушимая сила.

Лена, словно под гипнозом, поползла за ней, поднялась, прислонилась к косяку.

На кухне было еще хуже. Гора посуды в раковине — у Лены три дня руки не поднимались — выглядела теперь как памятник ее поражению.

Жир на тарелках застыл белесыми разводами. Чашки с недопитым чаем покрылись плесневой пленкой.

Валентина Петровна вздохнула. Глубоко, всей своей необъятной грудью. Закатала рукава шерстяной кофты, обнажив бледные, мягкие предплечья. Открыла кран.

Вода ударила в жестяное дно мойки с грохотом.

Она взяла губку, повертела ее в руках, брезгливо поджала губы.

— Губку-то новую надо было... Эта вся сальная. Не моет, а мажет только. Эх, молодежь...

И она начала мыть.

Методично. Упорно. Терла тарелку жесткой стороной, скоблила ногтем присохшую гречку. Шум воды и звяканье фарфора заполнили квартиру, вытесняя липкий страх.

Это было какое-то священнодействие. Словно она не жир смывала, а отчищала их жизнь от черноты, от позора, от липкого налета беды.

— Мама... — впервые за десять лет Лена назвала ее так, сама того не желая, просто вырвалось, как вырывается хрип.

— Мама, они всё забрали. Всё. И Алешу...

Спина Валентины Петровны, широкая, сутулая, на мгновение замерла. Вода текла по ее красным от холода и усердия рукам.

Лена видела, как дрогнули ее плечи — раз, другой. Но свекровь не обернулась. Только еще яростнее стала тереть чашку, так что та скрипнула.

— Знаю, — отрезала она. Сухо. — Не слепая.

Чай, в одном доме живем, хоть и чужие.

Она выключила воду. Тишина навалилась с новой силой, еще более плотная. Валентина Петровна долго вытирала руки вафельным полотенцем — каждый палец отдельно, тщательно, словно готовясь к операции. Косточки на ее пальцах распухли от артрита, кожа была сухой, как пергамент.

Потом она повернулась.

Лена ожидала увидеть слезы. Или ярость.

Но в глазах Валентины Петровны стояла такая вселенская, такая древняя печаль, какая бывает только на старых портретах крестьянок.

Она смотрела на Лену, и в этом взгляде вдруг проступило что-то до боли родное. Словно вся та ледяная корка, которую она наращивала годами, вся эта броня из правил, постов и придирок, вдруг треснула под ударом общего горя.

Она видела перед собой не «пустоголовую девку», а женщину. Такую же, какой была сама тридцать лет назад, когда получала похоронку на мужа. Сироту.

— Ну чего застыла, как соляной столп? — голос Валентины Петровны дрогнул, но тут же окреп.

— Сироты мы с тобой теперь, Лена. При живом мужике — вдовы.

Она тяжело опустилась на табуретку, которая жалобно скрипнула под ее весом. Положила руки на колени. Посидела секунду, собираясь с мыслями, как перед прыжком в холодную воду. А потом, решившись, полезла рукой за пазуху, вглубь своей необъятной кофты.

Движения ее стали суетливыми, неловкими. Она извлекла на свет маленький, туго свернутый узелок из полинявшей ситцевой тряпицы.

Ткань была старая, в мелкий цветочек — такой ситец носили еще в советские времена.

Валентина Петровна положила узелок на стол. Прямо на мокрое пятно, оставшееся от тарелок, но даже не заметила этого.

Она начала развязывать узлы. Пальцы не слушались, скользили.

Она тихонько, по-старчески засопела, помогая себе ногтями.

Наконец, узел поддался.

Ткань разошлась, открывая содержимое.

На выцветшем ситце лежали деньги. Они были не пачкой, не «суммой», а какой-то жалкой, пестрой грудой опавших листьев.

Разноцветные, застиранные, с загнутыми уголками купюры. Некоторые совсем старые, еще того образца, которые Валентина Петровна, видимо, годами не решалась поменять, боясь банкам доверять больше, чем собственному матрасу.

Они пахли не типографской краской, а корвалолом и сухой лавандой из комода. И этот запах — резкий, старческий, аптечный — ударил Лене в нос сильнее нашатыря.

Лена знала, что это за деньги. Десять лет она слышала о них. Это был «Смертный Узелок».

— Вот помру, — любила приговаривать Валентина Петровна, попивая чай из блюдечка, — так вы меня в монастыре отпойте. Гроб чтоб дубовый, не сосна какая, а дуб. И хор чтоб певчих. И сорокоуст в трех храмах. Всю жизнь, считай, горбилась, так хоть уйти к Богу барыней. Шутила конечно.

И вот теперь «барыня» сидела на скрипучем табурете в разгромленной, холодной кухне, и ее «дубовый гроб» лежал перед Леной кучкой мятых бумажек.

Валентина Петровна разгладила верхнюю тысячу ладонью — шершавой, тяжелой, как терка. Разгладила, будто прощаясь. И толкнула кучку через мокрый стол к невестке.

— Бери, Лена.

Тишина стала такой плотной, что казалось, можно услышать, как оседает пыль в коридоре.

У Лены перехватило дыхание. В груди, там, где час назад был только ледяной страх, вдруг зажгло, запекло невыносимо. Она смотрела на свекровь и видела, как дрожит у той подбородок — мелко, по-детски, предательски выдавая всю глубину ее сиротства.

— Валентина Петровна... — прошептала Лена, и губы ее онемели.

— Мама... Это же похоронные. Вы же мечтали... Я не могу. Это грех.

Старуха вдруг ударила ладонью по столу. Звук вышел глухой, влажный, но страшный в своей окончательности.

— Грех?! — Голос ее сорвался, заскрипел, как несмазанная телега.

— Грех — это когда живого человека, дурака нашего, в яму закапывают! А Богу мои певчие без надобности!

Она вдруг подалась вперед, и в ее глазах, обычно тусклых и водянистых, блеснуло что-то молодое, яростное. То самое, что заставляет матерей кидаться на штыки.

— Ты думаешь, Ему, Христу, свечи мои нужны? Ему нужно, чтоб Алешка живым вернулся. Чтоб дети твои, внуки мои, по миру с сумой не пошли!

Она схватила руку Лены — цепко, больно, до синяков — и вложила в нее этот пахнущий лекарствами комок.

— Бери, говорю! Адвокату отдашь. Долг первый заткнешь, чтоб коллекторы эти в дверь не ломились. А я...

— Она на секунду замолчала, и взгляд ее ушел куда-то вверх, поверх Лениной головы, в серый потолок.

— А я, Ленка, перебьюсь. Бог милостив. В саване, чай, любого примет, хоть в парче, хоть в простыне.

И в этом ее «перебьюсь» было столько простого, мужицкого величия, столько правды, что Лена не выдержала.

Она сползла по косяку на пол, уткнулась лицом в колени и завыла.

Некрасиво, страшно, по-бабьи.

Слизывая соленые слезы, размазывая тушь, которую свекровь всегда называла «мазней», она плакала о том, что десять лет жила рядом со святой и видела в ней врага.

Плакала о муже, который предал их, но которого эта старуха любила больше своей смерти.

Валентина Петровна не кинулась утешать. Сюсюканье было не в ее породе.

Она посидела минуту, слушая плач невестки, тяжело вздыхая, как остывающая печь. Потом кряхтя встала.

Подошла к плите.

Чиркнула спичкой. Огонек вспыхнул ровно, желто, живо.

Она поставила на огонь старую, чудом уцелевшую кастрюлю с водой. Достала из нижнего ящика, который приставы вывернули, но не забрали, сетку с картошкой.

— Хватит сырость разводить, — буркнула она, но уже мягче, без прежнего металла. — Реветь — сил много надо. А нам Алешку вытаскивать. Картошка есть, лук есть. Суп сейчас сварю. Постный, но горячий.

Лена подняла голову. Свекровь стояла к ней спиной, чистила картошку.

Нож в ее руке ходил ходуном, срезая кожуру толстыми, неэкономными пластами — руки все-таки дрожали.

Кожура падала в раковину с тихим, влажным шлепком.

В этом звуке — шлеп, шлеп — было больше надежды, чем во всех проповедях мира. Это был звук продолжающейся жизни.

Лена встала. Ноги были ватными. Она подошла к раковине, молча взяла второй нож и встала рядом. Плечо к плечу.

Они чистили картошку в четыре руки, в полной тишине, нарушаемой только тиканьем ходиков в коридоре, которые, казалось, тоже передумали останавливаться.

Когда суп сварился, они сели за тот же мокрый стол.

В супе не было мяса, только картошка, лук и ложка растительного масла. Но запах стоял такой, будто в этой кастрюле варилось само утешение.

Валентина Петровна взяла кусок черного хлеба. Разломила его пополам. Не отрезала ножом, а именно разломила, обнажив рыхлый, ноздреватый мякиш. Протянула половину Лене.

— Ешь, дочка. — Сказала она просто.

— Горький он сегодня, хлеб-то наш. Ну да ничего. Пережуем.

Лена взяла хлеб. Теплый. Шершавый.

Она посмотрела в окно. Тучи за стеклом были все те же — серые, свинцовые, нависшие над миром, как приговор.

Но вдруг, в самом центре этого свинца, что-то дрогнуло, истончилось, и на грязный подоконник упал один-единственный, слабый, неверный луч света.

Он скользнул по рукам старухи, по ее согнутой спине, по пару, поднимающемуся от тарелок.

И Лене показалось, что кухня наполнилась не тусклым осенним светом, а тихим сиянием, в котором растворились и страх, и обида, и даже сама смерть.

Осталась только любовь. Трудная, молчаливая, с запахом лекарств и картошки, но — вечная.

Валентина Петровна перекрестила хлеб, перекрестила Лену и, наконец, перекрестилась сама.

— С Богом, — сказала она. И первой зачерпнула ложкой горячую пустоту.

Автор рассказа: © Сергий Вестник

Сегодня вечером:

Благословен еси Господи...
Воскресные тропари_ Ангельский собор удивися...

Песнопение исполняет праздничный хор Данилова-Ставропигийного мужского монастыря.

Вербное Воскресенье!
На Валаам пришел первый корабль.