супротив Бога пошли!

Монаха-раскольника признали виновным в оправдании терроризма.

Известного как Иларион 59-летнего белгородца (в миру — Николай Шатковский) приговорили к пяти годам колонии общего режима.

По версии обвинения, он распространял в соцсетях «материалы с призывами к насилию, и в частности с призывами к убийству высших должностных лиц нашего государства».

Не работает ссылка? Читайте здесь

тот момент, когда: Царь на Мать "Руку Поднял!"

Возникший после начала «частичной» мобилизации «Совет матерей и жен» прекратил свою деятельность. Такое решение объединение приняло из-за внесения в реестр «иноагентов».

«Мы не хотим с этим клеймом действовать дальше, потому что в таком виде это унизительно для женщин, мы не можем быть „иноагентами“. Мы приняли решение, что в таком виде, в котором „Совет матерей и жен“ работал все эти месяцы — помогал мобилизованным, помогал солдатам срочной службы — мы не можем существовать», — заявила основательница объединения Ольга Цуканова.

Не работает ссылка? Читайте здесь

Мужчина! Человек!

Нет! Это Не Фашизм!

Неудачный космический эксперимент... Вот они, ржавеющие турбины будущего корабля...

Метафора
Военное время фильма Лиозновой — сверхдостоверное, переполненное мелочами и подробностями и одновременно совершенно ирреальное. Это мерцающая полупустая форма. Заложенная в устройстве сериала подтасовка — 1940-е как 1970-е — делала «Семнадцать мгновений» открытыми для самых разнообразных интерпретаций, в том числе вовсе не закладывавшихся создателями. Во многом этот потенциал двусмысленности, может быть, и не осознаваемый, но интуитивно улавливаемый зрителями самых разных социальных и культурных слоев, обеспечивал сериалу его безумную популярность. (Анекдоты штирлицевского цикла эту двусмысленность доводили до предела.)

Об этом замечательно пишет литературовед Марк Липовецкий в статье «Искусство алиби» — пожалуй, лучшем тексте о фильме Лиозновой. «Семнадцать мгновений весны» скрытым образом отражали модус существования человека застоя и еще в большей степени — его идеализированную фантазию о себе. Речь прежде всего о сочетании внешнего цинизма и внутренней свободы.

Макс Отто фон Штирлиц — штандартенфюрер СС. Большую часть своего времени он проводит как высокопоставленный работник службы безопасности Третьего рейха. Он честно играет по писаным и неписаным правилам нацистского государства: плетет заговоры, регулярно подставляет и обманывает своих коллег, иногда убивает мешающихся агентов выстрелом в спину. Отличие Штирлица от его ближайшего окружения в том, что все эти не слишком приглядные вещи он делает ради высокого идеала, служения своей настоящей родине. Сам он, впрочем, иногда путается и начинает называть родиной Германию; вести честный самоотчет в его двойном существовании — тоже подвиг.

Примерно так была устроена жизнь любого человека, решившегося сделать карьеру в советской системе. Совсем необязательно в органах безопасности или партийном аппарате: существование в системе кинематографа или печатной литературе в этом смысле не так уж сильно отличалось. Нужно было уметь лицемерить, интриговать, выдавать одно за другое, унижаться и унижать, сохраняя убежденность, что делаешь ты это ради чего-то высокого и нужного, имеешь достойную, а возможно, даже великую цель. В общем почти любой советский человек был сам себе двойным агентом. В качестве иллюстрации такого плутающего сознания можно вспомнить хотя бы дневники Юрия Нагибина — наверное, самый откровенный самоотчет советского интеллектуала-конформиста из всех нам доставшихся.