Греху и преступнику заготовлена такая казнь, какой люди не придумают.
(на извозчике; 14 мая — о тоске молодёжи)

Еврей всегда начинает с услуг и услужливости и кончает властью и господством.

Оттого в первой фазе он неуловим и неустраним. Что вы сделаете, когда вам просто «оказыывают услугу»? А во второй фазе никто уже не может с ним справиться. «Вода затопила всё».

И гибнут страны, народы.
(за набивкой табаку)

Умер Суворин: но кругом его — дела его, дух его, «всё» его. Так же шумит типография, и шумит газета, и вот-вот, кажется, «сходить бы с корректурой наверх» (в кабинет, «к самому»).
А нет его. «Нет» — и как будто «есть». Это между «нет» и «есть» колебание — какое-то страшное. Что-то страшное тут.
Даже ещё увеличивает ужас смерти и отвратительное в ней. «Человек как будто с нами»: это ещё гораздо ужаснее, чем «его более нет». — В «его более нет» — грусть, тоска, слёзы; тут — работа продолжается, и это отъемлет у смерти её грусть, её тоску, её смысл, её «всё».
«Человек как будто не умирал»: и это до того страшно и чудовищно для того, кто ведь действительно умер, и ему только то одно и важно, что его более нет и он перешёл в какую-то новую действительность, в которой «газет уж, во всяком случае, нет».
И оставлен нами, суетящимися, «совсем один» в этой страшной новой действительности.
(за нумизматикой)

«Спор выяснит истину»; напр., спор Юркевича с Чернышевским.
Спор Пуришкевича и Милюкова доводил даже до оплеух: это уже небесная истина.
(об аксиоме 60-х годов)

Это во 2-й раз в моей жизни: корабль тонет, — а пушки стреляют.
1-й раз было в 1896-7-8 году: Контроль, чванливо-ненавидяще-надутый Т.И.Ф., редакции «своих изданий» (консервативных), не платящие за статьи и кладущие «подписку» на текущий счёт, дети и жена и весь «юридический непорядок» около них, в душе — какая-то тёмная мгла, прорезаемая блёстками гнева: и я, «заворотив пушки», начал пальбу «по своему лагерю» — всех этих скупых (не денежно) душ, всех этих ленивых душ, всех этих бездарных душ.
Пальбу вообще по «хроменьким, убогеньким и копящим деньжонку», по вяленьким, холодненьким и равнодушным.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кроме «друга» и её вечной молитвы (главное), поворот «вправо» много был вызван Н.Р. Щ., Фл. и Цв. — «Эти сами всё отдали». И я с хр-вом нравственно примирился. Нравственное-то расхождение, за которым уже потом я нашёл и метафизическое расхождение, и было главное.
(за занятиями)

М. б., я всю жизнь прожил «без Руси» («идейные скитания»), но хочу умереть с Русью и быть погребённым с русскими.
Кроме русских, единственно и исключительно русских, мне вообще никто не нужен, не мил и не интересен.
(прочтя в "Колоколе" об ужасном погребении
Шуваловского — на еврейском кладбище по
еврейскому обряду; он всю жизнь считался
православным)
(2 ноября 1912, в ват...)

Линяет, линяет человек. Да и весь мир в вечном полинянии. С каждым кусочком хлеба в нас входит новый кусочек тела: и мы не только едим, но и съедаем самих себя, сами себя перевариваем и «извергаем вон»... Как же нам оставаться «всё тем же».

Самые планеты движутся, всё уклоняясь от прямой, всё отступая от вчерашнего пути. «По планете — и человек».

Клонимся, жжёмся... пока — умрём!
И вот тогда уже станем «несгибаемы» и «без перемен»...
(13 декабря 1912 г.)

Да, если семя — грязь, то, конечно, «он запачкал её».
Грязь ли?
Семя яблока есть яблоко, семя пшеницы есть пшеница: а семя человека, по-видимому, человек?
Так он дал ей человека? Конечно — это ребёнок от него. Так почему же говорят — «это грязь» и «он запачкал её»?
Не понимаю.
(13 декабря 1912 г.)

Цивилизация не на улицах, цивилизация в сердце.
Т. е. её корень.

«Услуги» еврейские, как гвозди в руки мои, ласковость еврейская, как пламя, обжигает меня.
Ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью, задохнётся и сгниёт мой народ.
(на письме Г-а об евреях, 28 декабря)

Ибо народ наш неотёсан и груб. Жёсток.
Все побегут к евреям. И через сто лет «всё будет у евреев».

К 57 годам я достиг свободы книгопечатания. Свобода печати состоит в том, если книги окупают стоимость своего издания. До «Итал. впечатл.» всё было в убыток, и издавать значило разоряться. Конечно, я не имел «свободы пера» и «свободы духа» и вообще никакой свободы.
Но теперь я свободно показываю кулак. Книжки мои — не знаю, через кого, как — быстро раскупаются сейчас по выходе в нескольких сотнях экземплярах, в течение 2-х лет (срок типографских счетов, по условию) окупают сполна всё.
И теперь мне "читателя" не нужно и "мнения" не нужно. Я печатаю, что хочу, — душа моя свободна.
(за табаком)

Бог мой, Вечность моя: отчего Ты дал столько печали мне?

Отчего нумизматика пробуждает столько мыслей?
Своей бездумностью. И «думки» летят, как птицы, когда глаз рассматривает и вообще около монет «копаешься». Душа тогда свободна, высвобождается. «Механизм занятий» (в нумизматике) отстранил душевную боль (всегда), душа отдыхает! не страдает. И вылетев из-под боли, которая подавляет самую мысль, душа расправляется в крыльях и летит-летит.
Вот отчего я люблю нумизматику. И отдаю ей поэтичнейшие ночные часы.
(за нумизматикой)

Наш вьюн всё около кого-то вьётся, что-то вынюхивает и где-то даже подслушивает (удивившее сообщение Вл. Мих. Дорошевича). «Душа нараспашку», тон «под мужичка» или «под мастерового» — грубит, шутит, балагурит: «распахивайтесь, господа». Но под всем этим куда-то втирается и с кем-то ввязывается «в дружбу». А метод ввязываться в дружбу один: вставить комплиментик в якобы иронию и подшучивание. Так что с виду демократ всех ругает, но демократа все приглашают к завтраку. Сытно, и побыл в хорошем обществе. Ах, это «хорошее общество» и меня с ума сводит. Дома закута, и свои сидят в закуте, но хлопотливый публицист ходит по хорошим паркетам, сидит на шёлковой мебели и завтракает с банкиром и банкиршей или с инженером и инженершей. У них шляпы «во какие», а жена ходит в русском платочке.
(замусоренный демократ)

Без телесной приятности нет и духовной дружбы. Тело есть начало духа. Корень духа. А дух есть запах тела.

У Рцы в желудке — арии из «Фигаро», а в голове — великопостная «Аллилуйя». И эти две музыки сплетают его жизнь.