Еврея ругающегося, еврея, который бы колотил другого, даже еврея грубящего — я никогда не видал. Но их иголки глубоко колются. В торговле, в богатстве, в чести — вот когда они начинают всё это отнимать у других.

Чиновничество оттого ничего не задумывает, ничего не предпринимает, ничего нового не начинает и даже всё «запрещает», что оно «рассчитано на маленьких».

«Не рассчитывайте в человеке на большое. Рассчитывайте в нём на маленькое». — Система с расчётом «на маленькое» и есть чиновничество.
(на повестке на «Вечер Полонского»)

Заранее решено, что человек не гений. Кроме того, он естественный мерзавец. В итоге этих двух «уверенностей» получился чиновник и решение везде завести чиновничество.

Если государство «всё разваливается», если Церковь «не свята», если человеку «верить нельзя», то тут, здесь и там невольно поставишь чиновника.
(на повестке на «Вечер Полонского»)

Всё «казённое» только формально существует. Не беда, что Россия в «фасадах»: а что фасады-то эти — пустые.
И Россия — ряд пустот.
«Пусто» правительство — от мысли, от убеждения. Но не утешайтесь — пусты и университеты.
Пусто общество. Пустынно, воздушно.
Как старый дуб: корка, сучья, но внутри — пустоты и пустоты.
И вот в эти пустоты забираются инородцы; даже иностранцы забираются. Не в силе их натиска дело, а в том, что нет сопротивления им.

Эгоизм партий — выросший над нуждою и страданием России: — вот Дума и журнальная политика.

Конечно, я умру всё-таки с Церковью, конечно, Церковь мне неизмеримо больше нужна, чем литература (совсем не нужна), и духовенство всё-таки всех (сословий) милее. Но среди них умирая, я всё-таки умру с какой-то мукой о них.
Иван Павлович погладит по щеке, улыбнётся, скажет: «Ну, ничего…» Фл. посмотрит долгим взглядом и ничего не скажет. Дроздов скажет: «Давайте я вас исповедую». Всё-таки это не «лекция потом» Кусковой, не реферат обо мне Философова и не «венок от редакции».
(встав рано поутру, 9 декабря)

То, что есть, мне кажется невероятным, а чего «нет», кажется действительным.

Отсюда свобода, мука и ненужность (своя).
(рано утром, встав)

Когда человек спит, то он, конечно, «не совершает греха». Но какой же от этого толк?
Этот «путь бытия» утомителен у русских.
(на извозчике)

Греху и преступнику заготовлена такая казнь, какой люди не придумают.
(на извозчике; 14 мая — о тоске молодёжи)

Еврей всегда начинает с услуг и услужливости и кончает властью и господством.

Оттого в первой фазе он неуловим и неустраним. Что вы сделаете, когда вам просто «оказыывают услугу»? А во второй фазе никто уже не может с ним справиться. «Вода затопила всё».

И гибнут страны, народы.
(за набивкой табаку)

Умер Суворин: но кругом его — дела его, дух его, «всё» его. Так же шумит типография, и шумит газета, и вот-вот, кажется, «сходить бы с корректурой наверх» (в кабинет, «к самому»).
А нет его. «Нет» — и как будто «есть». Это между «нет» и «есть» колебание — какое-то страшное. Что-то страшное тут.
Даже ещё увеличивает ужас смерти и отвратительное в ней. «Человек как будто с нами»: это ещё гораздо ужаснее, чем «его более нет». — В «его более нет» — грусть, тоска, слёзы; тут — работа продолжается, и это отъемлет у смерти её грусть, её тоску, её смысл, её «всё».
«Человек как будто не умирал»: и это до того страшно и чудовищно для того, кто ведь действительно умер, и ему только то одно и важно, что его более нет и он перешёл в какую-то новую действительность, в которой «газет уж, во всяком случае, нет».
И оставлен нами, суетящимися, «совсем один» в этой страшной новой действительности.
(за нумизматикой)

«Спор выяснит истину»; напр., спор Юркевича с Чернышевским.
Спор Пуришкевича и Милюкова доводил даже до оплеух: это уже небесная истина.
(об аксиоме 60-х годов)

Это во 2-й раз в моей жизни: корабль тонет, — а пушки стреляют.
1-й раз было в 1896-7-8 году: Контроль, чванливо-ненавидяще-надутый Т.И.Ф., редакции «своих изданий» (консервативных), не платящие за статьи и кладущие «подписку» на текущий счёт, дети и жена и весь «юридический непорядок» около них, в душе — какая-то тёмная мгла, прорезаемая блёстками гнева: и я, «заворотив пушки», начал пальбу «по своему лагерю» — всех этих скупых (не денежно) душ, всех этих ленивых душ, всех этих бездарных душ.
Пальбу вообще по «хроменьким, убогеньким и копящим деньжонку», по вяленьким, холодненьким и равнодушным.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кроме «друга» и её вечной молитвы (главное), поворот «вправо» много был вызван Н.Р. Щ., Фл. и Цв. — «Эти сами всё отдали». И я с хр-вом нравственно примирился. Нравственное-то расхождение, за которым уже потом я нашёл и метафизическое расхождение, и было главное.
(за занятиями)

М. б., я всю жизнь прожил «без Руси» («идейные скитания»), но хочу умереть с Русью и быть погребённым с русскими.
Кроме русских, единственно и исключительно русских, мне вообще никто не нужен, не мил и не интересен.
(прочтя в "Колоколе" об ужасном погребении
Шуваловского — на еврейском кладбище по
еврейскому обряду; он всю жизнь считался
православным)
(2 ноября 1912, в ват...)

Линяет, линяет человек. Да и весь мир в вечном полинянии. С каждым кусочком хлеба в нас входит новый кусочек тела: и мы не только едим, но и съедаем самих себя, сами себя перевариваем и «извергаем вон»... Как же нам оставаться «всё тем же».

Самые планеты движутся, всё уклоняясь от прямой, всё отступая от вчерашнего пути. «По планете — и человек».