Но это — «и в гробу работаю» — вся её личность.
(8 ноября)

— «Душа ещё жива. Тело умерло».
(через 2 часа, когда брела к Тане в комнату,
на слова мои: «Куда ты, легла бы». 8
ноября)

В один день консилиум из 4-х докторов: Карпинский, Куковенов, Шернваль, Гринберг. И — суд над «Уединённым». Нужно возиться с цензурным глубокомыслием. Надо подать на Высочайшее имя — чтобы отбросить всю эту чепуху. «У нас есть своё Habeas corpus — право всякого русского просить защиты лично у Государя» (замечательные слова Рцы).
(10 ноября, суббота)

Иногда чувствую что-то чудовищное в себе. И это чудовищное — моя задумчивость. Тогда в круг её очерченности ничто не входит.
Я каменный.
А камень — чудовище.
Ибо нужно любить и пламенеть.
От неё мои несчастия в жизни (былая служба), ошибка всего пути (был только «выходя из себя» внимателен к «другу» и её болям) и «грехи».
В задумчивости я ничего не мог делать.
И с другой стороны, всё мог делать («грех»).
Потом грустил: но уже было поздно. Она съела меня и всё вокруг меня.
(7 декабря 1912 г.)

Грубость и насилие приносит 2% «успеха», а ласковость и услуга — 20% «успеха».
Евреи раньше всех других, ещё до Р. Х., поняли это. И с тех пор всегда «в успехе», а противники их всегда «в неуспехе».
Вот и вся история, простая и сложная.

Еврея ругающегося, еврея, который бы колотил другого, даже еврея грубящего — я никогда не видал. Но их иголки глубоко колются. В торговле, в богатстве, в чести — вот когда они начинают всё это отнимать у других.

Чиновничество оттого ничего не задумывает, ничего не предпринимает, ничего нового не начинает и даже всё «запрещает», что оно «рассчитано на маленьких».

«Не рассчитывайте в человеке на большое. Рассчитывайте в нём на маленькое». — Система с расчётом «на маленькое» и есть чиновничество.
(на повестке на «Вечер Полонского»)

Заранее решено, что человек не гений. Кроме того, он естественный мерзавец. В итоге этих двух «уверенностей» получился чиновник и решение везде завести чиновничество.

Если государство «всё разваливается», если Церковь «не свята», если человеку «верить нельзя», то тут, здесь и там невольно поставишь чиновника.
(на повестке на «Вечер Полонского»)

Всё «казённое» только формально существует. Не беда, что Россия в «фасадах»: а что фасады-то эти — пустые.
И Россия — ряд пустот.
«Пусто» правительство — от мысли, от убеждения. Но не утешайтесь — пусты и университеты.
Пусто общество. Пустынно, воздушно.
Как старый дуб: корка, сучья, но внутри — пустоты и пустоты.
И вот в эти пустоты забираются инородцы; даже иностранцы забираются. Не в силе их натиска дело, а в том, что нет сопротивления им.

Эгоизм партий — выросший над нуждою и страданием России: — вот Дума и журнальная политика.

Конечно, я умру всё-таки с Церковью, конечно, Церковь мне неизмеримо больше нужна, чем литература (совсем не нужна), и духовенство всё-таки всех (сословий) милее. Но среди них умирая, я всё-таки умру с какой-то мукой о них.
Иван Павлович погладит по щеке, улыбнётся, скажет: «Ну, ничего…» Фл. посмотрит долгим взглядом и ничего не скажет. Дроздов скажет: «Давайте я вас исповедую». Всё-таки это не «лекция потом» Кусковой, не реферат обо мне Философова и не «венок от редакции».
(встав рано поутру, 9 декабря)

То, что есть, мне кажется невероятным, а чего «нет», кажется действительным.

Отсюда свобода, мука и ненужность (своя).
(рано утром, встав)

Когда человек спит, то он, конечно, «не совершает греха». Но какой же от этого толк?
Этот «путь бытия» утомителен у русских.
(на извозчике)

Греху и преступнику заготовлена такая казнь, какой люди не придумают.
(на извозчике; 14 мая — о тоске молодёжи)

Еврей всегда начинает с услуг и услужливости и кончает властью и господством.

Оттого в первой фазе он неуловим и неустраним. Что вы сделаете, когда вам просто «оказыывают услугу»? А во второй фазе никто уже не может с ним справиться. «Вода затопила всё».

И гибнут страны, народы.
(за набивкой табаку)

Умер Суворин: но кругом его — дела его, дух его, «всё» его. Так же шумит типография, и шумит газета, и вот-вот, кажется, «сходить бы с корректурой наверх» (в кабинет, «к самому»).
А нет его. «Нет» — и как будто «есть». Это между «нет» и «есть» колебание — какое-то страшное. Что-то страшное тут.
Даже ещё увеличивает ужас смерти и отвратительное в ней. «Человек как будто с нами»: это ещё гораздо ужаснее, чем «его более нет». — В «его более нет» — грусть, тоска, слёзы; тут — работа продолжается, и это отъемлет у смерти её грусть, её тоску, её смысл, её «всё».
«Человек как будто не умирал»: и это до того страшно и чудовищно для того, кто ведь действительно умер, и ему только то одно и важно, что его более нет и он перешёл в какую-то новую действительность, в которой «газет уж, во всяком случае, нет».
И оставлен нами, суетящимися, «совсем один» в этой страшной новой действительности.
(за нумизматикой)