Василий Розанов

Ошибочный диагноз Бехтерева в 1898 году всё погубил (или невнимательный? или «успокоительный»?). Но как можно предположить невнимательность после моего длинного письма, на которое последовало разрешение «аудиенции у знаменитости».
Как мог я и мама не поверить и не успокоиться? Академик. 1-й авторитет в России по нервным и мозговым болезням.
Он сказал (о диагнозе Анфимова — профессора в Харькове, который я ему изложил в письме): «Уверяю вас, что у неё этого нет!» (твёрдо! твёрдо! и — радостно). «Проф. Анфимов не применил к ней этого новейшего приёма исследования коленных рефлексов, состоящего в том, чтобы далеко назад отвести локти и связать их, и уже тогда стукать молоточком по колену» (сухожильные рефлексы, определяющие целость или идущий процесс разрушения в нервной ткани).
Ничего не понимая в этом, мы из чрезмерного, смертельного испуга, при котором у обоих «ноги подкосились» (t., сег. sp., по Анфимову), перешли к неудержимой радости.
«Из смерти выскочишь», конечно, как безумный. Именно Анфимовой болезни и не было у неё, как разъяснил Карпинский, и Анфимов ошибся в диагнозе; болезнь была совершенно лечимая и относительно излечимая (но, конечно, без запаздывания).
Восторг, что Бехтерев, 1-й авторитет, отверг, был неописуем. (Анфимов и сказал, в 1898 году, что, «вернувшись в Петербург» — с Кавказа, — «покажите светилам тамошним, прежде всего Бехтереву, и проверьте мой диагноз».)
И потом мы уже предупреждали других врачей: «Бехтерев сказал, что — ничего», что «это врождённая аномалия, что зрачки в глазах неравномерны».
И Наук 5 лет пичкал бромом и камфарой, всё «успокаивал нервы» человеку, у которого шёл разрушительный медленный процесс в ткани нервной системы. «Обратите внимание на головные боли, — говорил я. — Всегда ночью, всегда боль (давление) в темени». Он пропускал молчанием, выслушав. И то, что он слышал, и то, что молчал и не расспрашивал (не вцепливался в явление), успокоило меня, заставив всё отнести (к «постоянной причине») к малокровию (всего тела и, след., головы), о коем у неё давно сказали все врачи (с 1 ребёнка, когда не могла кормить, — не было молока).
Но теперь и «не было молока» разъяснилось.
И всё повернул Карпинский: «Да позвольте! Бехтерев или не Бехтерев сказал, но если исчезли эти и те рефлексы (зрачка и сухожилий), то, значит, разрушены мозговые центры, откуда выходят эти движущие (заведующие сокращением) нервы. Значит, их — нет! и болезнь — есть; и значит, надо только искать: отчего это произошло?»
Как по железной линейке провёл пером. И диагноз Бехтерева пал, и всё открылось.
«Не было бы ни раннего склероза артерий, если бы своевременно лечить, ни перерождения сердечных клапанов, ни — в зависимости от этого — удара» (Карпинский).
Всё было бы спасено. Теперь всё поздно.
«Проверим лечением», — сказал Карпинский. И едва было начато специфическое лечение, как по всем частям началось улучшение: давление в груди (аорта) исчезло, головные боли пропали, выделения кр. стали в норму, чего не могли добиться все гинекологи (тоже мастера — не посмотрели в зрачки).
Но это уж «кое-что», что мы стали поспешно хватать. Испорчено сердце, испорчены жилы.
Зрачки же, по ясности и неколеблемости как симптома, есть то же самое в медицине, что в науке географии есть «Лондон в Англии»: и этого «Лондона в Англии» не знали Мержеевский (в Аренсбурге), Наук, Розенблюм (в Луге) и ещё другие.
Когда я говорил о болезни А. А. Столыпину, он спросил:
— Кто у вас доктор (постоянный)?
— Наук.
— И держитесь его.
Действительно, он имел массу практики в Петербурге. Эти твёрдые слова Столыпина так на меня повлияли.
Мой совет читателям: проверять врача по книгам. Потому что они «не знают часто Лондона». Эта дикая ошибка Анфимова, Бехтерева, и Наука погубила на 15 лет нашу жизнь, отняв мать у детей и «столп дома» — у дома.

220 views18:04