Необыкновенная сила Церкви зависит (между прочим) оттого, что прибегают к ней люди в самые лучшие моменты своей души и жизни: страдальческие, горестные, страшные, патетические. «Кто-нибудь умер», «сам умираю». Тут человек совсем другой, чем всю жизнь. И вот этот «совсем другой» и «лучший» несёт сюда свои крики, свои стоны — слёзы, мольбы. Как же этому месту, «куда всё снесено», не сделаться наилучшим и наимогущественнейшим. Она захватила «острия всех сердец»: и нет иного места с таким же могуществом, как здесь.
(за утренним чаем, 23 июля)

...Всё-таки есть что-то такое Тёмное, что одолевает и Б.
Иначе пришлось бы признать «неблагого Бога». Но этого вынести уже окончательно не может душа человеческая. Всякая душа человеческая от этой мысли умрёт. Не человек умрёт, а душа его умрёт, задохнётся, погибнет.

И на конце всего: бедные мы человеки.
(глубокой ночью)

Европейская цивилизация погибнет от сострадательности.

Как Греция — от софистов и Рим — от «паразитов» (прихлебатели за столом оптиматов).

Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времён злодеи разорвут мир.
Заметьте, что уже теперь теснится, осмеивается, пренебрежительно оскобляется всё доброе, простое, спокойное, попросту добродетельное. Он зарезал 80-летнюю бабку и её 8-летнюю внучку. Все молчат. «Неинтересно». Вдруг резчика «мещанин в чуйке» («Преступление и наказание») полоснул по морде. Все вскакивают: «Он оскорбил лицо человеческое», он «совершил некультурный акт».
Так что, собственно (погибнет), не от сострадательности, а от лжесострадательности... В каком-то изломе этого... Цивилизации гибнут от извращения основных добродетелей, стержневых, «на роду написанных», на которых «всё тесто взошло»... В Греции это был ум, σωφια, в Риме — volo, «господствую», и у христиан — любовь. «Гуманность» (общества и литературы) и есть ледяная любовь...
Смотрите: ледяная сосулька играет на зимнем солнце и кажется алмазом.
Вот от этих «алмазов» и погибнет всё...

Как с головной болью каждый день поутру: «Почему не позвал Карпинского?», «Почему не позвал Карпинского?», «Почему не позвал Карпинского?».
(всё лето 1912 г.)

...А по-моему, только и нужно писать «Уед.»: для чего же писать «в рот» читателю.

Души в вас нет, господа: и не выходит литературы.
(за ужином; о печати)

...Прав старый мой вопрос Соловьёву («О свободе и вере»): «Да зачем вам свобода?» Свобода нужна содержанию (чтобы ему развиваться), но какая же и зачем свобода бессодержательному? А ведь русское общество бессодержательно.
Русский человек не бессодержателен, — но русское общество бессодержательно.

Издали:
— Мама! Мама!
— Дура: да ты подойди к больной матери, чем её к себе звать.

30 ящиков мужики выносят на лошадей.
— Ну, хорошо... Мама, зачем ты уложила мой пенал?
Он мне нужен.
15 лет. Рост — с мать. Гимназистка «новой школы с лучшими методами».

Приехала с экскурсии. Видела Киев, т. е. вагон поезда, который шёл в Киев. Все платки потеряла, и новая кофточка — никуда.
(переезд на новую квартиру)

Глубокое недоумение, как же «меня» издавать? Если «все сочинения», то выйдет «Россиада» Хераскова, и кто же будет читать? — (эти чуть не 30 томов?) Автор «в 30 томах» всегда = 0. А если избранное и лучшее, тома на 3: то неудобное в том, что некоторые острые стрелы (завершения, пики) всего моего миросозерцания выразились просто в примечании к чужой статье, к Дернову, к Фози, Сикорскому...
Как же издавать? Полное недоумение.
Вот странный писатель non ad typ., non at edit.
Во всяком случае, тот будет враг мне, кто будет «в 30 т.»: это значит всё похоронить.
(за ужином на даче)

Толстой не был вовсе религиозным лицом, религиозною душою, — как и Гоголь. И [у] обоих страх перед религией — страх перед тёмным, неведомым, чужим.
(27 мая 1912 г.)

Самый смысл мой осмыслился через «друга». Всё вочеловечилось. Я получил речь, полёт, силу. Всё наполнилось «земным» и вместе каким небесным.

Собственно, мы хорошо знаем — единственно себя. О всём прочем — догадываемся, спрашиваем. Но если единственная «открывшаяся действительность» есть «я», то, очевидно, и рассказывай об «я» (если умеешь и сможешь). Очень просто произошло «Уед.».

Самое существенное — просто действительность.
(за уборкой книг и в мысли, почему я издал «Уед.»)

Несут газеты. Письма. Я, взглянув:
— От Вари (из Царского, школа) письмо. Пишет...
— Нет, дай очки... Надя! (горничной), дайте очки! Я сама...
А и пишет-то всего:

«Дорогая мамочка! Целую тебя крепко, крепко, как твоё здоровье. Поклон всем. Я здорова, приеду в эту субботу. Очень хочется домой, без Тани соскучилась. Прощай,
твоя Варя Розанова».

Я не хочу истины, я хочу покоя.
(после доктора)

Совсем подбираюсь к могиле. Только одна мысль — о смерти.
Как мог я еще год назад писать о «литерат. значительности». Как противно это. Как тупо.
(после доктора; «процесс в корковом
веществе идёт»)