«Сегодня» — не было вовсе у Достоевского.

Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июня, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа (не надо снимать) — вот моё «17-е октября». В этом смысле я «октябрист».
(в купальне)

...И вовсе не я был постоянно-то с Б., а она; а я — видя постоянно её с Б. — тоже угвоздился к Богу.
Впрочем, с университета (1-й же курс) я постоянно любил Его. С университета я уже не оставлял Б., не забывал Его.
(я и мама; 21 июля)

Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком».

Люблю чай; люблю положить заплаточку на папиросу (где прорвано). Люблю жену свою, свой сад (на даче). Никогда не волнуюсь* и никуда не спешу.
Такого «мирного жителя» дай Бог всякому государству. Грехи? Так ведь кто же без грехов.
Не понимаю. Гнев, пыль, комья грязи, другой раз булыжник. Просто целый водоворот около дремлющей у затонувшего бревна рыбки.
И рыбка — ясная. И вода, и воздух. Чего им нужно?
(пук рецензий)
_______________
*Кроме болезней в дому. (Примеч. В. В. Розанова)

Необыкновенная сила Церкви зависит (между прочим) оттого, что прибегают к ней люди в самые лучшие моменты своей души и жизни: страдальческие, горестные, страшные, патетические. «Кто-нибудь умер», «сам умираю». Тут человек совсем другой, чем всю жизнь. И вот этот «совсем другой» и «лучший» несёт сюда свои крики, свои стоны — слёзы, мольбы. Как же этому месту, «куда всё снесено», не сделаться наилучшим и наимогущественнейшим. Она захватила «острия всех сердец»: и нет иного места с таким же могуществом, как здесь.
(за утренним чаем, 23 июля)

...Всё-таки есть что-то такое Тёмное, что одолевает и Б.
Иначе пришлось бы признать «неблагого Бога». Но этого вынести уже окончательно не может душа человеческая. Всякая душа человеческая от этой мысли умрёт. Не человек умрёт, а душа его умрёт, задохнётся, погибнет.

И на конце всего: бедные мы человеки.
(глубокой ночью)

Европейская цивилизация погибнет от сострадательности.

Как Греция — от софистов и Рим — от «паразитов» (прихлебатели за столом оптиматов).

Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времён злодеи разорвут мир.
Заметьте, что уже теперь теснится, осмеивается, пренебрежительно оскобляется всё доброе, простое, спокойное, попросту добродетельное. Он зарезал 80-летнюю бабку и её 8-летнюю внучку. Все молчат. «Неинтересно». Вдруг резчика «мещанин в чуйке» («Преступление и наказание») полоснул по морде. Все вскакивают: «Он оскорбил лицо человеческое», он «совершил некультурный акт».
Так что, собственно (погибнет), не от сострадательности, а от лжесострадательности... В каком-то изломе этого... Цивилизации гибнут от извращения основных добродетелей, стержневых, «на роду написанных», на которых «всё тесто взошло»... В Греции это был ум, σωφια, в Риме — volo, «господствую», и у христиан — любовь. «Гуманность» (общества и литературы) и есть ледяная любовь...
Смотрите: ледяная сосулька играет на зимнем солнце и кажется алмазом.
Вот от этих «алмазов» и погибнет всё...

Как с головной болью каждый день поутру: «Почему не позвал Карпинского?», «Почему не позвал Карпинского?», «Почему не позвал Карпинского?».
(всё лето 1912 г.)

...А по-моему, только и нужно писать «Уед.»: для чего же писать «в рот» читателю.

Души в вас нет, господа: и не выходит литературы.
(за ужином; о печати)

...Прав старый мой вопрос Соловьёву («О свободе и вере»): «Да зачем вам свобода?» Свобода нужна содержанию (чтобы ему развиваться), но какая же и зачем свобода бессодержательному? А ведь русское общество бессодержательно.
Русский человек не бессодержателен, — но русское общество бессодержательно.

Издали:
— Мама! Мама!
— Дура: да ты подойди к больной матери, чем её к себе звать.

30 ящиков мужики выносят на лошадей.
— Ну, хорошо... Мама, зачем ты уложила мой пенал?
Он мне нужен.
15 лет. Рост — с мать. Гимназистка «новой школы с лучшими методами».

Приехала с экскурсии. Видела Киев, т. е. вагон поезда, который шёл в Киев. Все платки потеряла, и новая кофточка — никуда.
(переезд на новую квартиру)

Глубокое недоумение, как же «меня» издавать? Если «все сочинения», то выйдет «Россиада» Хераскова, и кто же будет читать? — (эти чуть не 30 томов?) Автор «в 30 томах» всегда = 0. А если избранное и лучшее, тома на 3: то неудобное в том, что некоторые острые стрелы (завершения, пики) всего моего миросозерцания выразились просто в примечании к чужой статье, к Дернову, к Фози, Сикорскому...
Как же издавать? Полное недоумение.
Вот странный писатель non ad typ., non at edit.
Во всяком случае, тот будет враг мне, кто будет «в 30 т.»: это значит всё похоронить.
(за ужином на даче)

Толстой не был вовсе религиозным лицом, религиозною душою, — как и Гоголь. И [у] обоих страх перед религией — страх перед тёмным, неведомым, чужим.
(27 мая 1912 г.)

Самый смысл мой осмыслился через «друга». Всё вочеловечилось. Я получил речь, полёт, силу. Всё наполнилось «земным» и вместе каким небесным.