Пусть объяснит духовенство, для чего растут у девушки груди?
— Чтобы кормить своё дитя.
— Ну, а... «дальше» для чего дано?
Сказать нечего кроме:
— Чтобы родить дитя.
И весь аскетизм зачёркнут.

Кто же дерзает его проповедовать? Да Суздальский монастырь, вообще ни для кого не нужный, — если б кому и понадобился, то единственно Храповицкому, Гермогену и Рачинскому.

Со времени «Уед.» окончательно утвердилась мысль в печати, что я — Передонов или Смердяков. Merci.
(ряд отзывов)

Так мы с Мамочкой и останемся вдвоём, и никого нам больше не нужно.
Она всегда придавала значение, как я написал (по своему чувству), но никогда я не видал её взволнованною тем, что обо мне написано. Ине по равнодушию: а... прочла и стала заваривать чай. Когда же что-нибудь хорошо (по её оценке) напишу — она радовалась день и даже иногда утро завтра.
(16 июля 1912)

Вся моя жизнь, в особенности вся моя личность, б. гораздо грубее.
Я курю, она читает свой акафист Скорбящей Божией Матери, вот постоянное отношение.
(не встав с постели)

Достоевский, как пьяная нервная баба, вцепился в «сволочь» на Руси и стал пророком её.

Пророком «завтрашнего» и певцом «давнопрошедшего».

«Сегодня» — не было вовсе у Достоевского.

Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июня, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа (не надо снимать) — вот моё «17-е октября». В этом смысле я «октябрист».
(в купальне)

...И вовсе не я был постоянно-то с Б., а она; а я — видя постоянно её с Б. — тоже угвоздился к Богу.
Впрочем, с университета (1-й же курс) я постоянно любил Его. С университета я уже не оставлял Б., не забывал Его.
(я и мама; 21 июля)

Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком».

Люблю чай; люблю положить заплаточку на папиросу (где прорвано). Люблю жену свою, свой сад (на даче). Никогда не волнуюсь* и никуда не спешу.
Такого «мирного жителя» дай Бог всякому государству. Грехи? Так ведь кто же без грехов.
Не понимаю. Гнев, пыль, комья грязи, другой раз булыжник. Просто целый водоворот около дремлющей у затонувшего бревна рыбки.
И рыбка — ясная. И вода, и воздух. Чего им нужно?
(пук рецензий)
_______________
*Кроме болезней в дому. (Примеч. В. В. Розанова)

Необыкновенная сила Церкви зависит (между прочим) оттого, что прибегают к ней люди в самые лучшие моменты своей души и жизни: страдальческие, горестные, страшные, патетические. «Кто-нибудь умер», «сам умираю». Тут человек совсем другой, чем всю жизнь. И вот этот «совсем другой» и «лучший» несёт сюда свои крики, свои стоны — слёзы, мольбы. Как же этому месту, «куда всё снесено», не сделаться наилучшим и наимогущественнейшим. Она захватила «острия всех сердец»: и нет иного места с таким же могуществом, как здесь.
(за утренним чаем, 23 июля)

...Всё-таки есть что-то такое Тёмное, что одолевает и Б.
Иначе пришлось бы признать «неблагого Бога». Но этого вынести уже окончательно не может душа человеческая. Всякая душа человеческая от этой мысли умрёт. Не человек умрёт, а душа его умрёт, задохнётся, погибнет.

И на конце всего: бедные мы человеки.
(глубокой ночью)

Европейская цивилизация погибнет от сострадательности.

Как Греция — от софистов и Рим — от «паразитов» (прихлебатели за столом оптиматов).

Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времён злодеи разорвут мир.
Заметьте, что уже теперь теснится, осмеивается, пренебрежительно оскобляется всё доброе, простое, спокойное, попросту добродетельное. Он зарезал 80-летнюю бабку и её 8-летнюю внучку. Все молчат. «Неинтересно». Вдруг резчика «мещанин в чуйке» («Преступление и наказание») полоснул по морде. Все вскакивают: «Он оскорбил лицо человеческое», он «совершил некультурный акт».
Так что, собственно (погибнет), не от сострадательности, а от лжесострадательности... В каком-то изломе этого... Цивилизации гибнут от извращения основных добродетелей, стержневых, «на роду написанных», на которых «всё тесто взошло»... В Греции это был ум, σωφια, в Риме — volo, «господствую», и у христиан — любовь. «Гуманность» (общества и литературы) и есть ледяная любовь...
Смотрите: ледяная сосулька играет на зимнем солнце и кажется алмазом.
Вот от этих «алмазов» и погибнет всё...

Как с головной болью каждый день поутру: «Почему не позвал Карпинского?», «Почему не позвал Карпинского?», «Почему не позвал Карпинского?».
(всё лето 1912 г.)

...А по-моему, только и нужно писать «Уед.»: для чего же писать «в рот» читателю.

Души в вас нет, господа: и не выходит литературы.
(за ужином; о печати)

...Прав старый мой вопрос Соловьёву («О свободе и вере»): «Да зачем вам свобода?» Свобода нужна содержанию (чтобы ему развиваться), но какая же и зачем свобода бессодержательному? А ведь русское общество бессодержательно.
Русский человек не бессодержателен, — но русское общество бессодержательно.

Издали:
— Мама! Мама!
— Дура: да ты подойди к больной матери, чем её к себе звать.