И мечтается вернуться к радости. Вот тревоги язычества.

Евреи подлежат, а не надлежат. Оттого они и «подлежащее» истории.

Евреи — суккубы своего божества (средневековый термин).
(на Гороховой за покупками)

Пройдёт всё, пройдём мы, пройдут дела наши.
Любовь?
Нет.
Хочется думать.

Зачем я так упираюсь тоже «пройти»?

И будет землица, по которой будут проходить люди. Боже: вся земля — великая могила.

Без веры в себя нельзя быть сильным. Но эта вера в себя развивает в человеке — нескромность. Не отсюда ли то противное в том, что я иногда нахожу у себя (сочин.)?

Песни — оттуда же, откуда и цветы.

Прочёл в «Русск. Вед.» просто захлёбывающуюся от радости статью по поводу натолкнувшейся на камни возле Гельсингфорса миноноски... Да что там миноноски: разве не ликовало всё общество и печать, когда нас били при Цусиме, Шахэ, Мукдене? Слова Ксюнина года три назад: «Японский посланник, при каких-то враждебных Японии статьях (переговоры, что ли, были) левых русских газет и журналов, сказал вслух: «Тон их теперь меня удивляет: три года тому назад (во время войны) русская радикально-политическая печать говорила о моём отечестве с очень тёплым чувством». — «Понимаете? — смеясь прибавил Ксюнин. — Радикалы говорили об Японии хорошо, пока Япония, нуждавшаяся в них (т.е. в разодрании единства духа в воюющей с нею стране), платила им деньги». И в словах посла японского был тон хозяина этого дела. Да русская печать и общество, не стой у них поперёк горла «правительство», разорвали бы на клоки Россию и роздали бы клоки соседям даже не за деньги, а просто за «рюмочку» похвалы. И вот отчего без нерешимости и колебаний нужно прямо становиться на сторону «бездарного правительства», которое всё-таки одно только сохраняет всё и оберегает. Которое ещё одно только не подло и не пропито в России.

Злая разлучница, злая разлучница. Ведьма. Ведьма. Ведьма. И ты смеешь благословлять брак.
(о ц. англиканской; семейные истории в Шерлоке
Холмсе: «Голубая татуировка» и «В подземной Ве-
не». «Повенчанная» должна была вернуться к
хулигану, который зарезал её мужа, много лет её
кинувшего и уехавшего в Америку, и овладел его
именными документами, а также и случайно
разительно похож на него: этого хулигана на-
сильно оттащили от виски, и аристократка
должна была стать его женой, по закону церкви)

Будь верен человеку, и Бог ничто тебе не поставит в неверность.

Будь верен в дружбе и верен в любви: остальных заповедей можешь и не исполнять.
(13 июля)

Там — башмачки, куклы, там — Мадонна (гипсовая — из Казани), трёпаные листы остатков Андерсена, один пустой корешок от «задачника» Евтушевского, больше всего картин — Васи: с какой весёлостью относишь это в детскую кучу.
(за уборкой книг и всего — к переезду с дачи)

Мамочка всегда воображала, что я без рук, без ног, а главное — без головы. И вот она убирает и собирает мои листки, рукописи (никогда ничего не забудет), книги. Переехали.
— Варя, платок!
— Платок?
— Да. Скорее. Ты же спрятала грязный, а где же чистый?
Молчание.
— Ну?
— Подожди. Платок. Я их уложила на дно сундука. Потому что очень нужно.
И всегда что «очень нужно», она — на дно сундука.
— Я сейчас! Сейчас! Подожди одну минуту (растерянно, виновно и испуганно).
И раскупоривает, бедная и бессильная, весь сундук. Эти истории каждую осень и весну.
«Платок» я взял наудачу. Именно с платками не случалось. Но, напр., ручка и перо. Или ещё — фуфайка, когда холодно. Раз, жалея ей «рыться», я в жарчайшие дни сентября («бабье лето») ходил в ватном, потел, мучился, бессилел, «потому что всё летнее было уже убрано», и, конечно, «на дно сундука».
(убираясь с лета в город)

Будем целовать друг друга, пока текут дни. Слишком быстротечны они — будем целовать друг друга.
И не будем укорять: даже когда прав укор — не будем укорять.
(28 июля, † Наука; объявление в «Н. Вр.»;
мамочка заплакала о нём)

...Да, но ведь дело в том, что жених или товарищ-друг — внимательнее к нашим детям, чем родители...
Что же мы осуждаем детей, что они «более открыты другу, нежели родителям» и, в сущности, более с ним связаны.

Вырастание — отхождение. И именно — от родителей. Дети — сучья на стволе: но разве сук с каждым днём не отдаляется от ствола — своим «зелёненьким», своим «кончиком», прикасаясь к стволу только бездумным основанием. В этом «зелёном» и в «кончике», в листочках сука — его мысль, сердце, душа. Так же и люди, дети, так — в семье. Судьба. Рок. Плачь или не плачь — а не переменишь.

Пусть объяснит духовенство, для чего растут у девушки груди?
— Чтобы кормить своё дитя.
— Ну, а... «дальше» для чего дано?
Сказать нечего кроме:
— Чтобы родить дитя.
И весь аскетизм зачёркнут.

Кто же дерзает его проповедовать? Да Суздальский монастырь, вообще ни для кого не нужный, — если б кому и понадобился, то единственно Храповицкому, Гермогену и Рачинскому.

Со времени «Уед.» окончательно утвердилась мысль в печати, что я — Передонов или Смердяков. Merci.
(ряд отзывов)

Так мы с Мамочкой и останемся вдвоём, и никого нам больше не нужно.
Она всегда придавала значение, как я написал (по своему чувству), но никогда я не видал её взволнованною тем, что обо мне написано. Ине по равнодушию: а... прочла и стала заваривать чай. Когда же что-нибудь хорошо (по её оценке) напишу — она радовалась день и даже иногда утро завтра.
(16 июля 1912)

Вся моя жизнь, в особенности вся моя личность, б. гораздо грубее.
Я курю, она читает свой акафист Скорбящей Божией Матери, вот постоянное отношение.
(не встав с постели)

Достоевский, как пьяная нервная баба, вцепился в «сволочь» на Руси и стал пророком её.

Пророком «завтрашнего» и певцом «давнопрошедшего».