Мы знаем, что существует бессчетное множество психических феноменов. Что же касается их сущности, то об этом нам неведомо ничего. Мы знаем только, что рассмотрение психики с какой-нибудь уникальной точки зрения может дать совершенно бесценные подробности, но это никогда не будет всеохватывающая теория, к которой можно было бы дедуктивно свести все и вся. Сексуальная теория и теория желаний, равно как и теория власти, суть достойные всяческой похвалы точки зрения, и все же они не в состоянии дать правильное представление о глубине и богатстве человеческой души. Если бы мы имели подобную теорию, то тогда мы вполне могли бы довольствоваться ремесленным поучением какому-то методу. Тогда можно было бы просто считывать определенные приметы и знаки, приуроченные к вполне определенным и установленным содержаниям, а для этого пришлось бы просто заучить наизусть некоторые семиотические правила. Юнг К.Г. "Общая точка зрения на психологию сновидения"

Готовясь к конференции, я изучаю спор между К. Г. Юнгом и М. Бубером. Дискуссия была инициирована Бубером в феврале 1952 года, когда он опубликовал свою статью в журнале Merkur. В майском номере появилось возражение Юнга, на которое Бубер ответил статьей «Ответ на возражение К. Г. Юнга». Хотя обмен мнениями был коротким, в этих статьях нашли отражение ключевые противоречия между экзистенциальной философией Бубера и психологией Юнга.

Дискуссия затронула множество тем, включая теологию и духовный опыт, но для меня наиболее важной оказалась тема отношений «Я» и Другого. Бубер критиковал Юнга за то, что тот, исследуя природу психики, фокусировался на познании и интеграции внутренних аспектов человека, а отношения с другими людьми рассматривал как отражение процессов, происходящих в его психике. По мнению Юнга, взаимодействие с другим человеком часто активирует архетипические проекции и внутренние комплексы, и осознание и проработка этих аспектов через отношения помогают лучше понять и развить себя. В этом смысле Юнг утверждал, что самопознание и индивидуализация происходят через отношения, но для него сами отношения служили скорее средством раскрытия внутреннего мира, чем самостоятельной целью, как это было у Бубера.

Для Бубера подлинная личность раскрывается и развивается именно в момент встречи «Я» и «Ты». Другие люди в таком диалогическом отношении не являются чем-то, что «Я» может использовать для своего роста или анализа, а предстают как полноценное «Ты» — уникальное существо. Бубер воспринимал такие отношения как проявление подлинности, как искру, возникающую между душами, вовлеченными в диалог.

В своем докладе я собираюсь рассмотреть, почему каждый из мыслителей придерживался именно такого подхода и кто из них, возможно, ближе к истине.

Конференция пройдёт в телегамм канале сообщества Сказкотерапевтов. Мой доклад 1 ноября в 11.40.

В продолжение обсуждения, развернувшегося после доклада, я хотел бы вновь поднять вопрос: чьей позиции можно доверять больше — Юнга или Бубера? Поразмыслив на эту тему, мне кажется уместным ввести ещё одно имя в этот диалог.

Психоаналитическая мысль, как правило, относится к категории подлинности с осторожностью. Это может быть связано с тем, что в процессе терапии, даже за кажущейся простотой и понятностью отношений, часто открываются многочисленные двусмысленности и скрытые мотивы. Но также и в теоретическом плане понятие подлинности подвергалось значительной критике — наиболее ёмко всю его проблематичность сформулировал Теодор Адорно в своей работе «Жаргон подлинности».

Адорно утверждал, что когда идея подлинности ставится во главу угла, это порождает специфический язык, манипулирующий восприятием аудитории. С помощью туманных и возвышенных выражений он усиливает впечатление внутренней глубины. Однако сколько бы ни повторяли слово «подлинность», оно само по себе не придаёт содержательности тексту — напротив, по Адорно, многократное использование этого термина может превратить его во что-то механическое и бессмысленное. Подобное послевкусие порой остаётся и от текстов экзистенциальных психологов. Даже работы Виктора Франкла, когда он описывает терапию с пациентами, оставляют ощущение некоторой театральности происходящего. Особенно странным кажется призыв «отказаться от наносного и обратиться к самым важным в жизни вещам» (как будто всегда очевидно, что это за вещи?), когда он звучит от людей, не прошедших столь драматический жизненный путь, как Франкл.

На мой взгляд, если мы не собираемся полностью отказываться от категории подлинности в нашей психологической практике, нам, по крайней мере, проблематично обращаться к ней напрямую. Возможно, понятие Юнга «индивидуация» может быть полезным здесь, предлагая иной подход к аутентичности, но это уже отдельная тема для разговора.

P.S. Если получится, я выложу доклад на канал. Хотя есть вероятность, что возникли проблемы с записью звука.

Завтра в 17.40 буду выступать на ХV Международном сказкотерапевтическом фестивале. Трансляцию можно будет посмотреть в телеграмм канале сообщества Сказкотерапевтов.

Выложили запись моего доклада. В нём я попытался подступиться к интересной теме: к тому, что для создания поля смысла необходимо опираться на метауровень, найти в нём стабильные точки, предельные значения. На примере таких непохожих систем мысли, как баденское неокантианство и феноменология религии Мирча Элиаде, я показал, как различные теоретики пытались решить этот вопрос и с какими трудностями и противоречиями они сталкивались.

Джойс, Юнг и исчезнувшая стипендия.

В 1918 году в Цюрихе встретились два мира — не в прямом смысле, но достаточно близко, чтобы оставить след в истории литературы и аналитической психологии. Джеймс Джойс, эмигрант, писатель, почти нищий и почти слепой, получал щедрую анонимную стипендию — 12 000 швейцарских франков в год — от Эдит МакКормик, богатой меценатки и ученицы Юнга. Он не знал её лично, но быстро догадался, от кого идут деньги, и отправил вежливое благодарственное письмо.

Однако спустя два года выплаты прекратились без объяснений. Для Джойса это был удар. Он подозревал интригу — и, вероятно, не без оснований.
Виной тому стал случай с другим подопечным МакКормик — композитором Вольф-Феррари. Тот проходил анализ у Юнга и жаловался ему на творческий паралич и сны, в которых он истекает кровью. Поскольку конфиденциальность еще не стала священным правилом, Юнг обсудил с Эдит МакКормик случай Вольф-Феррари, сказав, что, по его мнению, ступор композитора мог быть вызван только давлением, которое оказывала ее стипендия. Юнг связал ступор с психологическим грузом стипендии и... посоветовал Эдит прекратить поддержку. Вскоре после этого Вольф-Феррари завершил несколько крупных работ, и Юнг воспринял это как доказательство правильности своего диагноза.

Миссис МакКормик не сказала Юнгу, что она планирует поступить так же и с Джойсом, позже Юнг действительно признал, что мог косвенно повлиять на это решение. Только в отличие от Вольф-Феррари, Джойс работал ежедневно по 10–12 часов, доводя до ума Улисс, и срыв финансирования был для него болезненным и унизительным.

Этот случай стал поводом для Джойса высмеять обоих своих “благодетелей” в литературе: миссис Мервин Тайбойс в “Улиссе” напоминает Эдит МакКормик, а в Поминках по Финнегану — высмеивается Юнг.
Спустя десятилетие Джойс всё же вынужден был привести к Юнгу свою дочь Люсию, которая страдала тяжёлым психическим расстройством.

По материалам “Jung: A Biography” Deirdre Bair

В преддверии большого курса по сказкотерапии я снова вернулся к теоретическим текстам. И каждый раз ловлю себя на одной мысли: всё-таки философы могут давать удивительно четкие и ясные определения. И конечно, их нельзя напрямую перенести в практику. Но они задают оптику, без которой сложно разбирать по-настоящему запутанные случаи.

Вот, например, как Александр Кожев в книге Введение в чтение Гегеля определяет мудреца:

«Относительно определения Мудреца между философами нет разногласий. Оно, впрочем, очень простое и укладывается в одну короткую фразу: Мудрец — это человек, способный внятно, т. е. удовлетворительно, ответить на любой вопрос, касающийся его поступков, и ответить так, чтобы совокупность его ответов образовала связную речь /discours/. Или, что то же самое, Мудрец — это человек, обладающий полным и совершенным самосознанием.»

Это можно сказать идеальная фигура субъекта, который полностью совпадает с самим собой - может объяснить, почему он делает то, что делает, и встроить любой свой поступок в связный нарратив.

Это интересно в контексте того, что в психоанализе называют историзацией - процесса встраивания травматического или значимого опыта в личную историю человека, придания ему осмысленной причинно‑следственной структуры с целю интегрировать разрозненные, диссоциированные элементы.

В разные периоды развития психоаналитической мысли по-разному оценивалась сама возможность такой целостности. Иногда делалась ставка на исцеляющую силу связного и непротиворечивого рассказа о себе, как на условие интеграции опыта. Другие авторы, напротив, подчёркивали, что психическая жизнь неизбежно содержит парадоксальные, неинтегрируемые элементы. И потому любая история о себе всегда оказывается в той или иной степени неполной или противоречивой.

Парадокс в том, что именно попытка создать связный нарратив и позволяет обнаружить эти разрывы. Пока история о себе не выстроена — противоречия просто не видны. Они замаскированы привычными объяснениями, «склейками» и самоочевидными интерпретациями. И только когда человек начинает говорить о себе последовательно, становится заметно, где речь даёт сбой.