Легенды о Городе Цезарей и о Калеуче взаимосвязаны. Священник Маскарди искал этот город на озëрах и горах Юга. Сможет ли кто-нибудь его найти? Калеуче плавает, как подводная лодка. Сможет ли он проплыть, подо льдами Южного полюса? Может быть, там находится бессмертный город? Туземцы Чилоэ связаны с очень древним миром. Те, кто в своё время спаслись, побывали на Калеуче. Тем, кто еще живëт сегодня, предназначено передать тайну. Может быть, они посланники людей-богов, которые жили на том континенте, где родился миф о Калеуче и где знали о начале и конце их последнего пристанища.

Мигель Серрано "Ни по морю, ни по суше"

В царстве вод символом является корабль. В лесу им становится дерево. Те, кто живет на Калеуче, вечны, они живут по ту сторону времени. Днём Калеуче преображается; он может стать пучком лиан или водорослей, или рыбой, выброшенной на берег. Реальность не существует, она искажается, меняется в зависимости от глаз и веры того, кто на неё смотрит. Реальность похожа на калейдоскоп, сегодня она одна, завтра другая. Только Калеуче существует по иную сторону ощущений. Так же и дерево в сельве — это символ высшей силы, которая дарует бессмертие. Из затонувших миров до нас доходит послание: "Вас тоже не станет. Есть лишь единственный способ спасти избранных, странный и трудный способ побороть звезды и судьбу: это Калеуче".

Мигель Серрано "Ни по морю, ни по суше"

На одиноких просторах нашего юга, на островах, растёт папоротник, словно цветок древней Лемурии. Несмотря на свою древность, он остаётся очень сильным и молодым, как и другое вымирающее растение: человек. Оба вместе идут на свою Голгофу.

Мигель Серрано "Ни по морю, ни по суше"

В нашем сюжете ключ оказывается ключом к городу Толедо, поэтому рассмотрим символический смысл Толедо и символику самого города. Являясь древней столицей Испании, Толедо был сильно укреплен, что само по себе считалось идеалом средневекового города: убежище и оплот, который невозможно сокрушить извне. Феодальный город представлял некую целостность, замкнутую на самое себя; несокрушимая и неподавляемая веками мощь. Поэтому город символизировал целостность самого человека, символизировал установку, принцип целостности, которая не может распасться.
Город, как синоним самости человека, его психической целостности, вообще говоря, старый и хорошо известный образ. Например, в «Новых сказаниях» об Иисусе читаем:
«Город, построенный на вершине высокого храма на прочном фундаменте, не может пасть или быть спрятанным». И: «Возжаждите поэтому познать самих себя, и вы познаете, что вы дети Отца всемогущего; и вы познаете, что вы в городе Бога и вы – сам город».

Карл Густав Юнг "Тавистокские Лекции"

Существует Кептский трактат в Кодексе Брусинауса (Brucinanus), в котором содержится идея единородного или единственного сына Бога, который также есть Антропос, Человек. В трактате назван город с четырьмя воротами. Город с четырьмя воротами символизирует идею целостности; это индивид, обладающий четырьмя воротами в мир, четырьмя психологическими функциями, так или иначе содержащимися в самости. Город с четырьмя воротами – неразрушимая целостность самости – единство бессознательного и сознания.

Карл Густав Юнг "Тавистокские Лекции"

Москва, 1918 г
1 января (старого стиля).
Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже наверное так.
А кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы, — кого ни встретишь на улице, просто сияние от лица исходит:
— Да полно вам, батенька! Через две-три недели самому же совестно будет…
Бодро с веселой нежностью (от сожаления ко мне, глупому) тиснет руку и бежит дальше.
— Нынче опять такая же встреча, — Сперанский из «Русских Ведомостей». А после него встретил в Мерзляковском старуху. Остановилась, оперлась на костыль дрожащими руками и заплакала:
— Батюшка, возьми ты меня на воспитание! Куда ж нам теперь деваться? Пропала Россия, на тринадцать лет, говорят, пропала!

6 февраля.
В газетах — о начавшемся наступлении немцев. Все говорят: «Ах, если бы!»

Иван Бунин "Окаянные дни"

9 февраля.
Вчера были у Б. Собралось порядочно народу — и все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое.
Утром ездил в город.
На Страстной толпа.
Подошел, послушал. Дама с муфтой на руке, баба со вздернутым носом. Дама говорит поспешно, от волнения краснеет, путается.
— Это для меня вовсе не камень, — поспешно говорит дама, — этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать…
— Мне нечего стараться, — перебивает баба нагло, — для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем! Видали во Владимире! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама.
— После этого я с вами и говорить не желаю.
— И не говори!
Желтозубый старик с седой щетиной на щеках спорит с рабочим:
— У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести, — говорит старик.
— Да, не осталось.
— Вы вон пятого мирных людей расстреливали.
— Ишь ты! А как вы триста лет расстреливали?

Иван Бунин "Окаянные дни"

10 февраля.
«Мир, мир, а мира нет. Между народом Моим находятся нечестивые; сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей. И народ Мой любит это. Слушай, земля: вот Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их».
Это из Иеремии, — все утро читал Библию. Изумительно. И особенно слова: «И народ Мой любит это… вот Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их».

Иван Бунин "Окаянные дни"

Creatio ex nihilo

Несуществующий, абсолютно трансцендентный бог творит несуществующий космос, из несуществования.

Василид

У Никитских Ворот извозчик столкнулся с автомобилем, помял ему крыло. Извозчик, рыжебородый великан, совершенно растерялся:
— Простите, ради Бога, в ноги поклонюсь! Шофер, рябой, землистый, строг, но милостив:
— Зачем в ноги? Ты такой же рабочий человек, как и я. Только в другой раз смотри не попадайся мне!
Чувствует себя начальством, и недаром. Новые господа.
Газеты с белыми колонками — цензура. Муралов «выбыл» из Москвы.
Извозчик возле «Праги» с радостью и смехом:
— Что ж, пусть приходит. Он, немец-то, и прежде все равно нами владал. Он уж там, говорят, тридцать главных евреев арестовал. А нам что? Мы народ темный. Скажи одному «трогай», а за ним и все.
15 февраля.
После вчерашних вечерних известий, что Петербург уже взят немцами, газеты очень разочаровали. Все те же призывы «встать, как один, на борьбу с немецкими белогвардейцами».

Иван Бунин "Окаянные дни"

18 февраля.
Утром собрание в «Книгоиздательстве Писателей». До начала заседания я самыми последними словами обкладывал большевиков. Клестов-Ангарский, — он уже какой-то комиссар, — ни слова.
На стенах домов кем-то расклеены афиши, уличающие Троцкого и Ленина в связи с немцами, в том, что они немцами подкуплены. Спрашиваю Клестова:
— Ну, а сколько же именно эти мерзавцы получили?
— Не беспокойтесь, — ответил он с мутной усмешкой, — порядочно…
По городу общий голос:
— Мир подписан только со стороны России, немцы отказались подписать…
Дурацкое самоутешение.
К вечеру матовым розовым золотом светились кресты церквей.

Иван Бунин "Окаянные дни"

22 февраля.
Утром горестная работа: отбираем книги — что оставить, что продать (собираю деньги на отъезд).
Юлию из «Власти Народа» передавали «самые верные сведения»: Петербург объявлен вольным городом; градоначальником назначается Луначарский. (Градоначальник Луначарский!) Затем: завтра московские банки передаются немцам; немецкое наступление продолжается… Вообще черт ногу сломит!

Иван Бунин "Окаянные дни"

Вечером в Большом театре. Улицы, как всегда теперь, во тьме, но на площади перед театром несколько фонарей, от которых еще гуще мрак неба. Фасад театра темен, погребально — печален; карет, автомобилей, как прежде, перед ним уже нет. Внутри пусто, заняты только некоторые ложи. Еврей с коричневой лысиной, с седой подстриженной на щеках бородой и в золотых очках, все трепал по заду свою дочку, все садившуюся на барьер девочку в синем платье, похожую на черного барана. Сказали, что это какой-то «эмиссар».
Когда вышли из театра, между колонн черно-синее небо, два-три туманно-голубых пятна звезд и резко дует холодом. Ехать жутко. Никитская без огней, могильно-темна, черные дома высятся в темно-зеленом небе, кажутся очень велики, выделяются как-то по-новому. Прохожих почти нет, а кто идет, так почти бегом.
Что средние века! Тогда по крайней мере все вооружены были, дома были почти неприступны…
На углу Поварской и Мерзляковского два солдата с ружьями. Стража или грабители? И то и другое.

Иван Бунин "Окаянные дни"

24 февраля.
На днях купил фунт табаку и, чтобы он не сох, повесил на веревочке между рамами, между фортками. Окно во двор. Нынче в шесть утра что-то бах в стекло. Вскочил и вижу: на полу у меня камень, стекла пробиты, табаку нет, а от окна кто-то убегает. — Везде грабеж!
Перистые облака, порою солнце, синие клоки луж…
В доме напротив нас молебствие, принесли икону «Нечаянной Радости», поют священники. Очень странно кажется это теперь. И очень трогательно. Многие плакали.
Опять долбят, что среди большевиков много монархистов и что вообще весь этот большевизм устроен для восстановления монархии. Опять чепуха, сочиненная, конечно, самими же большевиками.

Иван Бунин "Окаянные дни"

Опять какая-то манифестация, знамена, плакаты, музыка — и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток:
— Вставай, подымайся, рабочай народ!
Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские.
Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Cave furem». На эти лица ничего не надо ставить, — и без всякого клейма все видно.

Иван Бунин "Окаянные дни"

27 февраля.
Опять праздник, — годовщина революции. Но народу нигде нет, и вовсе не потому, что опять нынче зима и метель. Просто уже надоедает.
Какая-то дикая и жуткая ерунда: у нас весь день сам собой звонит, не умолкая, телефон и из него сыплется огонь.
«Разбегаются! Карахан назначен послом в Константинополь, Каменев — в Берлин…»
Читали статейку Ленина. Ничтожная и жульническая, то интернационал, то «русский национальный подъем».

Иван Бунин "Окаянные дни"

Слышу на улицах:
— Нет, теперь солдаты стали в портки пускать. То все бахвалились, беспечничали, — пускай, мол, придет немец, черт с ним, — а теперь, как стало до серьезного доходить, здорово побаиваются. Большое, говорят, наказание нам будет, да и поделом, по правде сказать: уж очень мы освинели!
Да, если бы в самом деле повеяло чем-нибудь «серьезным», живо бы эта «стихийность великой русской революции» присмирела. Как распоясалась деревня в прошлом году летом, как жутко было жить в Васильевском! И вдруг слух: Корнилов ввел смертную казнь — и почти весь июль Васильевское было тише воды, ниже травы. А в мае, в июне по улицам было страшно пройти, каждую ночь то там, то здесь красное зарево пожара на черном горизонте.

Иван Бунин "Окаянные дни"

«Съезд Советов». Речь Ленина. О, какое это животное!
Читал о стоящих на дне моря трупах, — убитые, утопленные офицеры. А тут «Музыкальная табакерка».

3 марта.
Немцы взяли Николаев и Одессу. Москва, говорят, будет взята семнадцатого, но не верю и все собираюсь на юг.
Маяковского звали в гимназии Идиотом Полифемовичем.

5 марта.
Серо, редкий снежок. На Ильинке возле банков туча народу — умные люди выбирают деньги. Вообще, многие тайком готовятся уезжать.
В вечерней газете — о взятии немцами Харькова. Газетчик, продававший мне газету, сказал:
— Слава Тебе Господи. Лучше черти, чем Ленин.

Иван Бунин "Окаянные дни"

Люди спасаются только слабостью своих способностей, — слабостью воображения, внимания, мысли, иначе нельзя было бы жить.
Толстой сказал про себя однажды:
— Вся беда в том, что у меня воображение немного живее, чем у других…
Есть и у меня эта беда.

Иван Бунин "Окаянные дни"