Не только произведение искусства, но и любой объект способен активизировать восприятие и устранить цензуру здравого смысла.

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Любая магия предполагает живое среди живого, подвижное в подвижном. Ничего мертвого и механического, никакого деления на «органическое» и «неорганическое».

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Жжение крапивы очень напоминает руке жжение горящей яблоневой ветки, именно яблоневой, а не березовой либо сосновой. Лизнув заледенелую бронзовую монету, мы почувствуем… крапивное пламя. Значит яблоня, крапива, бронза имеют нечто общее. Запомним это «нечто», откроем какую-нибудь книгу магических рецептов, скажем, «Петушиную курицу Гермогена» (15 в.), и прочтем:
«Натри свежей крапивой бронзовую монету, положи последнюю в кислое зеленое яблоко, подержи на горячих углях. Монета сия защитит от огня и любого оружия».

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

В плане индивидуального развития лучше тысячу раз изобретать велосипед, чем повиноваться диктатуре авторитетов, которые наподобие компрачикосов долбят неофита своими идеями, дабы придать ему желанную форму. Надо непременно учесть афоризм Майстера Экхарта: «Дабы раскрыть внутреннюю субстанциальную форму, необходимо избавиться от всех внешних форм». Должно забывать, а не собирать. Накопляя информацию, отыскивая всё новых учителей, осваивая специальности, мы рассеиваем сугубо необходимую энергию внимания.

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Обитателям аква-теллурической сферы присущи легкость, порыв, беззаботность, им нет надобности в земных опорах и ценностях. Поэтому люди такого типа бескорыстны, доблестны, честны — иначе им не выжить в режиме плаванья или полета, где необходима четкая концентрация. Сребролюбие, скупость, трусость, лживость рассеивают «я» в земном социуме.
Людей такого типа следует назвать аристократами, поскольку им присуще стремление к стихиям более высоким формально — к воде, воздуху, огню. В такой перспективе ундины и эльфы благородней гномов и хтонов.

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

При наличии вертикали, «верха» и «низа», сословному расслоению подвержены все природные данности — металлы и минералы благородны или вульгарны, равно как растения или звери. Со времени Плиния Старшего думали, что орхидеям, розам и лилиям надобны, в основном, влага и солнце и гораздо менее — земля, в отличии от сорняков. Далее: разве можно сравнить единорогов, львов, леопардов с тварями ползучими да свиньями! Вертикальная иерархия с ее разными уровнями благородства санкционирована неоплатониками, затем монотеистами: самый верх — серафимы, херувимы, троны, потом архангелы, ангелы, потом качественный разрыв — святые — «земные ангелы, небесные человеки». Последние призваны заполнить разрыв, но, равно как многоугольник при умножении числа сторон никогда не станет окружностью, праведник при всей святости и чудесах никогда не станет ангелом.

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Жизнь большинства людей зависит от духа времени, общественного уклада, от начальников, семьи, настроений окружающих и т. п. Они постоянно в долгу перед кем-то или чем-то. В результате образуется воображаемое персональное пространство, заполненное предвзятыми идеями, комплексами, мнительностью, страхом потери правильных тропинок. Мысль о полнейшей абсурдности такой ситуации вспыхивает редко и тут же гаснет. Между тем, в классической книге о дон Кихоте сказано: «… обязательства, налагаемые благодеяниями и милостями, представляют собою путы, стесняющие свободу человеческого духа». И чуть выше:
«Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо изливает на людей; с нею не могут сравниться никакие сокровища: ни те, что таятся в недрах земли, ни те, что сокрыты на дне морском. Ради свободы, так же точно, как и ради чести, можно и должно рисковать жизнью, и, напротив того, неволя есть величайшее из всех несчастий, какие только могут случиться с человеком».

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Прежде всего.
Прежде всего, необходимо, чтобы на человеческую композицию постоянно влиял «магнит» не от мира сего...

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Согласно античной мысли, жено-мужская двойственность присутствует «на самом высоком уровне», поскольку мужской «эйдос» от женской «формы» абстрагировать нельзя.

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

К вопиющей заброшенности прибавилась адова скука механизированного людского хаоса. После восстания масс мы живем в психологическом климате, напоминающем панораму новой астрономии: бесцельность, безразличие, пустота, где родственные по той или иной мотивации субъекты жмутся в мафию как звезды в созвездие, предпочитая ощипанную синицу трансцендентным журавлям. Ведь «для новой философии всё неясно… элемент огня исчез, солнце потеряно и земля… и никто не знает, где их искать».

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Мойры прядут судьбы людей и даже богов («Теогония» Гесиода), в гомеровской «пещере нимф» на каменных станках нимфы «прядут» человеческие тела, Пенелопа, Цирцея, Арахна равно искусны в ткачестве и эротических обольщениях. Резвый челнок, проворная игла, узор внезапно обрывается и продолжается в ином пейзаже и настроении: роскошная Антиопа превращается в козу, что нисколько не смущает влюбленного бога; Дафна прорастает лавром; охотника Актеона при виде обнаженной Дианы пронзает неистовая боль трансформации… и вот он — олень, затравленный собственными собаками.
Лунное марево над островом Цирцеи, монотонная тишина.
Мужчина здесь перестает быть мужчиной в смысле экспансивной свободы выбора. Его in excelsis и жажда сублимации совершенно устранены, Цирцея втискивает его в сомнительное счастье звериного бытия.
Если это парадиз, то парадиз зоопарка. Цирцея, равно как Деметра, богиня цивилизации. Яростные, строптивые агрессоры теряют в магических фильтрах Цирцеи присущие им атрибуты и застывают сомнамбулическим соцветием.
Магнетическая притягательность женского тела, монотонная однозначность желания.

Евгений Головин "Алхимия и её эманации"

Сотворив женщину, Бог показал свое мастерство: глядя на мужчину, легко представить, какие трудности пришлось преодолеть на этом пути.

Фридрих Вильгельм Ницше "Человеческое, слишком человеческое"

...И вот бросаешь на весы деяния русских генералов, «виновников» былых поражений. Как сам их помню со школьной скамьи с ноября 1917 года, когда в зимней пурге впервые застучали винтовки под Ростовом на Дону.
Только и разговоры были о них, о «гидре контр-революции», о русских генералах. Как генерал Духонин стоял в раздумье у подножки штабной машины: может ли верховный главнокомандующий бежать перед бандой «товарища Абрама», прапорщика Крыленко. Решил, что не может. Остался.
До того застрелился генерал Крымов, не выдержавший «керенщины».
Выстрелил в себя Скалон после Брест-Литовска. Застрелился атаман Каледин, исчерпав все возможности борьбы и не желая уходить с Дона.
Не бежал его заместитель, походный атаман Назаров и был растерзан чернью. Вот незабываемый образ адмирала Колчака, бросающего кортик в море. Вот последний «Верховный» старичок генерал-адъютант Алексеев, строгий, серьезный. Часами не отходит в лазарете от тяжело раненых юнкеров. Это он говорит на их похоронах: «Орлята, где были ваши орлы, когда вы умирали». Идя под пулями, меся вязкую грязь больными, старческими ногами, это он, Алексеев, завещал: «Мы уходим в степи, мы вернемся если будет милость Божья, но нужно зажечь светоч – единственную светлую точку среди охватившей Россию мглы…» Генерал Корнилов, тоже «царский» генерал, пытавшийся искать новые пути, но погибший по старому — героической, солдатской смертью. А сколько их было старых генералов, вроде «деда» Манштейна, незаметно пошедших на подвиг. Вспоминается генерал Чижиков, уже на «трудовом фронте» — в эмиграции. Генерал Чижиков был очень любим молодежью, даже бывшей советской (в Финляндии) и был, не занимая никакого официального эмигрантского поста, высшим арбитром в ссорах среди молодежи, часто даже в весьма сложных вопросах какой-то своеобразной полу-комсомольской чести. И здесь разбирался старый солдат и его решения не подлежали обжалованию.
Уже в годы беспросветной зарубежной жизни, «в мареве беженства хилого…», когда оправдывая пословицу «один в поле и тот воин» — вышел на борьбу с Коминтерном кадровый преображенец генерал Кутепов, но его, как и генерала Врангеля, лучше нас оценили наши враги.
Прошли еще годы и вот перед лицом нас, молодых, сильных, умных, политически образованных, оказываются лишь два реальных дела, два высоких подвига, две смерти за Россию. И эти подвиги не наши, молодые «штабс-капитанские». Генералы Миллер и Фок. Один, без всякой охраны, подозревая опасность, пошел все же ей на встречу, движимый желанием разбить советское оцепление. Другой, почти шестидесятилетний, бежал как молодой ротный командир в атаку во главе испанской бандеры, раненый, пытался прорвать красный охват и пал сраженный, показав кровью святость и незыблемость своего идеала — белой борьбы.

Виктор Ларионов "Выше всего на свете"

...В эмиграции очень легко «наплевать» на георгиевские кресты, на погоны, на генеральские чины, часто полученные ценою крови на службе России. А что бы было, если бы эта самая молодежь попробовала там отнестись «скептически» к чинам и заслугам «маршалов» Мехлиса и Ворошилова и их звездам и жезлам, заработанным на службе у Коминтерна?
Велико и несокрушимо старое понятие долга и чести… Трудно приобрести эти понятия политическим самообразованием.
Поэтому нужно теперь мужественно, чтобы идти не сворачивая по политической дороге, без зигзагов: честно и прямо. И каким блеском, каким путеводным блеском светит нам пример такого прямого пути двух русских генералов — Миллера и Фока.

Штабс-капитан Ларионов «Новое Слово», 29 января 1939 г., № 5

По мотивам открытия Олимпиады в Париже.

Об оскорблении христиан в столице антихристианских (антиклерикальных) социалистических идеологий читать странно. Будто и не было никакой революции 1789 года, гильотин, унижения и уничтожения аристократии и духовенства, Комунны как первой весточки будущей коммунистической революции и красного террора.

Шоу ярко-выраженного современного искусства предстало во всей своей банальной красе. Такое оно и есть. И где же, как не в Париже, ему быть на таком уровне? Не вижу противоречий или какого-то то особенного кощунства.