Сумрачное странствие в компании с Пришельцем так или иначе приводит в Синеву его Ночи. Странствующая душа становится «лазоревой душой».
Однако одновременно с этим она есть душа ушед­шая. Куда? Туда, где бредет Чужеземец (Fremdling), вре­мя от времени называемый указательным словом «Тот».
«Тот» (Jener) в старонемецком звучало как «епег» и озна­чало «другой». «Enert dem Bach» - другая сторона ручья.
«Jener», Тот, Чужеземец, Пришелец - это другой по от­ ношению к Другим, то есть к разлагающемуся челове­ческому роду. «Тот» (Некто) - это отозванный прочь от Других. Чужеземец - это У-единенный, От-деленный (Abgeschiedene*) '.

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

* Основное значение слова «der Abgeschiedene» - усопший, по­койник.

Молчат гробницы, мумии и кости, —
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена.
И нет у нас иного достоянья!
Умейте же беречь
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар бессмертный — речь.

Иван Бунин 1915 год

Куда указывает, куда направляет тот, кто принял в себя сущность Чужого, то есть странствующий впереди?
Куда позван Чужак? В закат, в гибельный закат. Он есть Утрата-себя в духоносно-священных сумерках Синевы. Он движется из склонности к духоносному Году. И хотя этот склон должен проходить сквозь разрушительность бли­зящейся зимы - сквозь ноябрь, тем не менее эта утрата-себя вовсе не означает впадения в неустойчивость или в уничтожение. Себя-утрата означает скорее некий бук­ вальный смысл: отделение и медленное удаление, усколь­зание. Утративший себя исчезает в ноябрьской опусто­шительности, однако ни в коем случае не в ноябрьской опустошенности. Он скользит, минуя ее насквозь, в духоносные сумерки Синевы, «zur Vesper» (к Весперу, вечер­ ней звезде), то есть под вечер, ближе к ночи.

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

Вечер - это склон дня духоносного Года. Вечер осущест­ вляет перемену, смену. Склоняясь к Духоносному, вечер дает возможность увидеть иное, задуматься об ином.
<...>
Сущее, над невидимостью коего задумываются мыслители, посредством этого вечера на­ ходит поистине иное слово. Исходя из иных образов и смыслов, вечер трансформирует сказ поэзии и сказ мыш­ ления, трансформирует также и их диалог. Однако вече­ру это удается лишь потому, что он сам трансформирует­ся, меняется, блуждает.

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

Однако куда сопровождает вечер сумеречное стран­ствие лазоревой Души? Туда, где всё Иное накапливается, собирается, прячась и хоронясь для иного восхода.
Вышеназванные строки указывают на сосредоточе­ние, на средоточие, то есть на некое место, местность.
Что же это за местность? Как нам следует ее называть? И притом следуя мерке языка поэта, исходя из нее. Весь сказ поэзии Георга Тракля концентрируется вокруг странству­ющего Чужеземца-пришельца, находя в нем средоточие.
Пришелец является и зовется Отрешенным, Отделенным (der Abgeschiedene). Именно посредством него и вокруг него поэтическая речь, поэтическое сказывание настрое­но на одну-единственную песнь. И поскольку поэтические создания этого поэта сконцентрированы в песне Отре­шенного, мы называем местность его поэзии Отрешенно­стью.
Теперь нужно попытаться сделать второй шаг в истолковании-омествовании (Erörterung), подробнее оза­ботиться этой местностью, до сих пор лишь указанной.

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

Абстрактное искусство не может быть исторически вечным и универсальным — оно априорно; Плотин, Экхарт, Метерлинк, Новалис, Рюйсбрук, Тцара, Рембо… - все это лишь краткая, редкая и неуверенная вспышка внутри великой смерти, внутри ночной реальности разложения и болезни. Такова редкость невыразимых драгоценных гемм среди грязных болотных вод.
Это исключительное искусство, искусство по ту сторону времени… Современное искусство падет довольно быстро - это и будет знаком его чистоты; падет скорее, чем что-либо другое, будучи реализованным частично с помощью внешних средств (через постепенное возвышение над болезнью к мотивам чувств), а частично — с помощью внутренних (мистических).
Но даже сегодня на мгновение открывается вечная могила темного и израненного свинца для бесконечной чистоты лазури.

Барон Юлиус Эвола "Абстрактное искусство"

Если в общем, то пусть будет так, как будто мы, следуя за светлым взором тропы Пришель­ца, вопрошаем: кто этот Отрешенный? Каков пейзаж его троп?
Эти тропы проходят сквозь опьяняющую небесную лазурь. Свет, которым светятся его шаги, прохладен.

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

Умерший - это безумец. Имеется в виду душевнобольной?
Нет. Безумие (Wahnsinn) вовсе не означает тот ум, что ошибочно избрал неумное, бессмысленное. «Wahn» (са­мообман, иллюзия, греза, заблуждение) восходит к древ­неверхненемецкому wana и означает ohne (без). Безумец (der Wahnsinnige) мыслит, размышляет (sinnt), и при­ том мыслит столь интенсивно, как обычно никто. Одна­ко при этом он обходится без того сознания, без того раз­ ума (Sinn), что свойственны другим. В нем другое созна­ ние. «Sinnan» (букв.: к смыслу) первоначально означало:
путешествовать, устремляться к ..., выбрать направление;
индогерманский корень sent (set) означает путь. Отрешен­ный, отошедший (der Abgeschiedene) - это тот безумец, чей путь лежит в каком-то ином направлении. Глядя отту­да, его безумие можно назвать «кротким» (sanft)*, ибо он размышляет вослед более тихому, молчаливому, тайному.

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

* sanft - нежный, мягкий, кроткий (нем.).

Отрешенный - это тот, кто медленно-тихо умер в юности. Поэтому он - «нежный труп» (105, 146 и др.), по­ груженный в то детство, которое храняще утишивает в своей дикой местности всё страстное и пылающее. Поэ­тому умерший в юности является в качестве «смутного об­раза прохлады». О ней повествуется в стихотворении, на­ званном «У монашьей горы» (113):

"Неотступно за странником следует темный образ прохлады
над костистой тропой, тихо шепчет
гиацинтовым голосом отрока позабытую леса легенду..."

«Темный образ прохлады» идет не вослед страннику. Он идет впереди него, в то время как лазоревый голос маль­чика возвращает забытое, как бы суфлируя его.
Кто же этот на жизненном рассвете тихо умерший от­рок? Кто же этот отрок, чьё ...Тихо чело кровоточит:

"то древность легенд, темнота иероглифов птичьих полетов."

Мартин Хайдеггер "Язык поэмы истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля"

Главный момент: Гёте и Байрон — последние популярные, читаемые поэты. Фауст и Чайльд-Гарольд — оригиналы, романтики, люди странные, но, тем не менее, люди, герои больших поэм. При Бодлере больших поэм почти не писали, а потом совсем прекратили. Наступила эпоха лирической поэзии, и число читателей резко сократилось. Не считая поэтов и любителей поэзии, лирику читали меланхолики, ипохондрики, мечтательные барышни и гордые, одинокие юноши. Н.С.Гумилев с некоторой надменностью писал:



Не по залам и по салонам,

Темным платьям и пиджакам,

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.



Стихи надо читать созданьям сказочным, чудесным явлениям природы, но не "темным платьям и пиджакам". Кстати, Бодлер сказал о современных, мрачно окрашенных костюмах: "Словно присутствуешь на грандиозных похоронах". Когда в 1887 году французский поэт Жан Мореас опубликовал "Манифест символизма", где употребил слово "декаданс", он, правда, имел в виду другие значения: во-первых, "декаду" (десяток) поэтов, творящих новое направление, во-вторых, "декаданс" (упадок) романтической и парнасской школы. Но русские поэты — Брюсов, Бальмонт, Сологуб — поняли декаданс в бодлеровском смысле: как давно ожидаемое умирание изначально бессмысленной жизни, как безнадежность "темных платьев и пиджаков".

Евгений Головин «Индивидуальная поэтическая сфера»

"...Песни твои?
О! маленькие матери
Будут петь их на рассвете,
Когда ночь
В себя вбирает поцелуй зари,
Которая, любя, убьёт,
Когда время – лишь полёт
Ласточки, а маленький народ Кроликов, зовущийся детьми,
Встать едва успев,
Друг другу адресует смешок – твой стишок,
Обуваясь ради дневных дел,
Ради серьёзных детских дел, хотя смеётся свет
Над ними, отчего и скис;
Таков эскиз Твоей песни-жизни.

Песни мои?
Но кто же книг моих знаток?
Кто размотает, как моток,
Мой свиток через двадцать лет,
Когда простынет след
Тех, кто читал меня вчера?..."

Эзра Паунд "FAMAM LIBROSQUE CANO"

"...Костлявый, в очках, колченог,
Из тех, кто мира терпеть не мог, Проклиная его обжорство
И вечную лужу, где ищет корысть,
Кого бы загрызть,
В погоне за собственной шкурой,
Отвернётся с усмешкой он,
Недостаточно прост,
Чтобы деньги иметь; он плюёт на подрост
Маммона.
Он из тех, кого женщины знать не хотят,
Ибо на его пиджаке
Не табачный сор ли,
А у него на горле,
Забывшем бритву,
Трёхдневная борода.
Схватит с полки растерзанный экземпляр
Без корешка,
Слишком ветхий для каталога,
Говоря:
«Ага, странное редкое имя…
Раритет, незнакомый даже мне…»
Вырывали страницы
Одну за другой,
Что же, век был такой,
И поймёт аналитик в свой век,
Как в мой век я бессмертья избег."

Эзра Паунд "FAMAM LIBROSQUE CANO"

Слуга, певец, он, Трубадур, любил.
Любой прекрасный лик милее был
Ему, чем трусу жизнь. В его крови

Тёк огненным потоком дар любви, «Вращавшей солнце, звезды, хор светил».
Его прозвали ветреником, он
Был только в красоту всегда влюблён, —

В любых объятьях он мечтал о «Биче»,
А красота, менявшая обличье,

Иной казалась доброй сотне глаз,
И снова изменялась всякий раз.

Эзра Паунд "IN EPITAPHIUM EIUS"

Далее, всё подоб­но себе, пото­му — неде­ли­мо:
Нет нигде ниче­го ни боль­ше, ни мень­ше, — сли­ян­ность
Не нару­ши­ма ничем. Всё еди­ным испол­не­но Быт­ным,
Всё сли­ян­но, что есть, Быт­ным к Быт­но­му плот­но при­ник­нув.
Так в пре­де­лах вели­ких оков суще­ст­ву­ет недвиж­но
То, чему нет ни кон­ца, ни нача­ла: и Смерть и Рож­де­нье
Изгна­ны, их отве­ла досто­вер­ная Исти­ны сила.
Так, само в себе и само по себе пре­бы­ва­ет
30 Быт­ное там, где оно неиз­мен­но лежит. Неиз­беж­ность
Мощ­ная дер­жит его, сжав кру­гом, в око­вах пре­де­ла,
Ибо тому, что Есть, невмест­на неза­вер­шен­ность.
С ней бы оно нуж­да­лось во всем, а оно есть без­нужд­но.
Мысль и цель этой мыс­ли — одно: ведь ты не при­и­щешь
Мыс­ли без Быт­но­сти той, кото­рая в ней изре­чет­ся.
Ибо нет ниче­го и не будет на све­те ино­го,
Кро­ме Быт­но­го, кро­ме того, что Мой­ра в око­вах
Дер­жит недвиж­ным и цель­ным. А все осталь­ное — лишь имя,
Все, что смерт­ные в вере сво­ей как исти­ну ста­вят,
40 Все, что есть и не есть, рож­да­ет­ся и поги­ба­ет,
Место меня­ет свое и меня­ет яркие крас­ки.
Так как оно — послед­ний пре­дел, то оно завер­шен­но
Сра­зу со всех сто­рон, как тело круг­ло­го шара,
Вкруг середи­ны все­гда рав­но­вес­но­го, ибо не нуж­но
Быть ему ни с какой сто­ро­ны ни боль­ше, ни мень­ше.
Ибо Небыт­но­го нет, чтоб сдер­жать его в этом стрем­ле­нье,
Так же, как Быт­но­го нет, чтобы сде­ла­лось боль­ше иль мень­ше.
Быт­ное там или здесь: оно везде неру­ши­мо,
Всюду рав­но себе, еди­но в суж­ден­ном пре­де­ле.

Здесь достоверное слово и мысль мою завершаю
Я об Истине: мненья смертных отныне учи ты,
Лживому строю стихов моих нарядных внимая.

Парменид "О Природе"

Житие вождя разворачивается в полусказочных оборотах: «сотворен он кровь от крови гайдуков», «со светлыми витязями преодолел все преграды», «закалился душой, пройдя сквозь тюрьмы и узилища», «всецело отдал нам себя: и плоть, и дух, и жизнь».
В последней строфе поэт излагает ключевую идею: Капитан был рожден изначально вместе с народом, вместе с его правителями: «Давным-давно моя земля возникла, давным-давно — а с нею Капитан». Паулеску завершает стихотворение зачином, с которого наоборот начинаются все сказки. И история будто течет вспять…

Юлия Горноскуль "Поэзия Легиона Архангела Михаила: образы и истоки"

Казнь Кодряну и его соратников, как и все репрессии, мифизируется в религиозном ключе, как единая искупительная жертва за Новую Румынию. Этот христианский мотив «выкупа кровию» в сочетании с манолическим мифом о жертве, положенной в основание любого строительства, — доминанта легионерской доктрины. Она же сообщала легионерам уверенность в том, что победа карлистских палачей по сути своей мнимая, а истинная победа вот-вот грядет с шумом архангельских крыльев.
И она действительно пришла. Стихотворения, написанные осенью-зимой 1940, после установления Национал-Легионерского правительства, отражают тотальный триумф: они созданы на фоне прихода к власти, эксгумации Капитана и торжественного перезахоронения в Бухаресте. Но в то же время они полны воспоминаний о минувших репрессиях и зловещим образом отражают в своих строках грядущее кровопролитие.

Мученики, за страну что
Чередою шли на жертву,
Пусть покоен сон ваш будет —
Не напрасны ваши смерти!

За мечту вы кровь пролили —
За величие народа,
Кровью чудо сотворили:
Стяг зеленый реет гордо.

Ныне, в Господе покоясь,
Знайте: мы в любой момент
Ждем от вас наказов новых
И ответствуем: "Prezent!"
(Н. Василеску)

Юлия Горноскуль "Поэзия Легиона Архангела Михаила: образы и истоки"