Я собрала в каморке чрезвычайный совет. Спросила Дошика, что он думает. Дошик страдальчески поднял лицо к потолку.
— Я не знаю… Нас ставят перед выбором между честью и существованием. Лично я предпочел бы честь. Но тогда стенгазета не выйдет совсем, а мы очень многим ее обещали, взяли обязательства на себя — это тоже дело чести. Придется жертвовать материалом.

Наташа сказала:
— Но ведь Лера старалась, совсем убирать — некрасиво. Давайте смягчим формулировки, откажемся от фотографий, уменьшим заголовок, не так много обвинений и — в уголок. Кому надо, тот прочитает. Директриса вряд ли будет вчитываться дважды...

Я захотела выслушать мнение автора статьи. Автор статьи сказала:
— Ты босс, ты решай.

Я не сомневалась в том, что если мы примем цензуру один раз, то она будет сохраняться, усиливаться и постепенно сведет на нет всю нашу самоорганизацию, парализует независимость — и вот мы уже хором тянем дифирамбы садовым гномам и лилипутским заборчикам. Черно-белые журналисты из 50-х годов на такое бы не пошли ни за какие коврижки.

С другой стороны, идти на прямое столкновение с директрисой — самоубийство. Даже если мы повесим стенгазету в таком виде, это ж будет наш первый и последний выпуск. Что делать?

Посылаю вам мои бессарабские бредни и желаю, чтоб они вам пригодились. Кланяйтесь от меня цензуре, старинной моей приятельнице; кажется, голубушка еще поумнела. Не понимаю, что могло встревожить ее целомудренность в моих элегических отрывках — однако до́лжно нам настоять из одного честолюбия — отдаю их в полное ваше распоряжение.

Человек, который говорил о себе с обычной бескровной улыбочкой: однажды-де он понял, что ему не светит роль главного героя, и выбрал себе роль умного наблюдателя; бессмысленно писать, если нет серьезной мотивации, гораздо лучше переписывать уже написанное, то есть быть хорошим редактором, — этот человек обнаружил для себя в компьютере некий галлюциноген. Он бренчал на клавиатуре, как подбирают собачью польку на стареньком домашнем пианино, когда никто не слушает и не судит. Творческая мысль не имела к этому отношения; затерроризированный письмобоязнью, он воспринимал данный процесс не как письмо, а только как пробу автоматического устройства, как физзарядку ума. В то же время, освободившись от присущих фобий, он увидел в этой новой игре выход в подростковое состояние, столь любезное пятидесятилетним. В любом случае, каким-то образом его природный пессимизм и сложные расчеты с прошлым отступили на второй план перед возможностью контакта с памятью неорганической, вещной, покорной, безответственной, внеисторической, до того по-человечески бесчеловечной, что он на время переставал чувствовать собственную знаменитую «болезнь бытия».
<…>
«Вот так я напечатал кусок вслепую, а затем взял эту кучу орфографических монстров, и сдублировал свои ошибки, и перенес их во временную память, и снова воспроизвел всю кучу в хвосте за самой собою, но в выправленном виде, и теперь она — образец аккуратности, по амбарам поскребли, колобок нам испекли, и глаз любуется, и душа услаждается.
Я мог бы, исправив текст, выкинуть предыдущий кусок: оставляю его только для демонстрации того, как на этом экране могут сосуществовать бытие и долженствование, случайность и необходимость. А мог бы убрать порочный кусок из видимого текста, но сохранить в виртуальной памяти, накапливая таким образом каталог предыдущих стадий, не лишая загребущих фрейдистов и асов «критики вариантов» ни радостей научного сыска, ни профессионального удовлетворения, ни академических лавров.
<…>
Ой, тут было что-то написано, я нечаянно тюкнул пальцем, все исчезло. Что это было? Не помню. Знаю только, что очень важных Откровений там не было. Хотя за будущее не поручусь».