«Выше ноги от земли» — дебютный роман Михаила Турбина. В отделение реанимации поступает сбитый на шоссе маленький мальчик, и врач Илья Руднев узнаёт в его облике черты собственного сына, трагически погибшего несколько лет назад. Простого совпадения и пары странных, полумистических событий достаточно для того, чтобы расшатанные нервы врача начали сдавать, а воспоминания о жене и сыне — постепенно вытеснять реальность. В тщетных попытках найти родных маленького пациента Илья вновь и вновь мысленно возвращается к жизни с семьёй — и последние недели на работе оборачиваются для героя настоящим адом.

Яркий сюжет — безусловно, сильная сторона книги. События в реанимации перемежаются детективной линией и бытовыми зарисовками. Здесь — натурализм операционной и пугающие встречи в лесу, ночной шум дождя на даче и скрежет балок Эйфелевой башни, беседы с братом на кухне и игры с детьми соседа во дворе. Динамичное повествование удерживает внимание до последней страницы, ускоряется и приводит к неожиданному финалу. Роман написан хорошо — и ни отдельные стилистические шероховатости, ни нарочито выделенные детали и зацепки — забота автора о невнимательном читателе — не смазывают впечатление. Язык произведения пластичен и аккуратен: это психологизм без истерик и надрывов. Мир романа наполнен вкусами, запахами и ощущениями; эпитеты свежи и неожиданны (порой — чересчур оригинальны); элементы мистики не перебивают основную сюжетную линию: чувство меры, с которым написан роман — вторая сильная сторона книги.

Беспроигрышная комбинация смерть и ребёнок помогает автору выйти на такие вечные вопросы, как жестокость людей друг к другу, тоска по родному пепелищу, жертва ради близкого, человеческая слабость. И абсолютная ценность жизни ребёнка, перед которой отступают все убеждения.

Турбин М. Выше ноги от земли / Актуальный роман. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2022. — 320 с.

Мария Тухто

#Нате_рецензии

Журнал «Трамвай» (1990–1995) — уникальное явление в мире детской периодики, настоящий символ праздника, маскарада, карусели. Именно его авторам удалось удачно соединить захватывающий материал с не менее увлекательным оформлением. В выпусках публиковались постсоветские авторы — А. Усачёв, О. Кургузов — наряду с И. Иртеньевым и Л. Петрушевской, Е. Клюевым и А. Зайцевым, Л. Кэрроллом и В. Набоковым¹. По признанию создателя журнала Тима Собакина, при подготовке первого номера он изучал зарубежную детскую периодику, в том числе французский «Гулливер» — и решил искать свой путь. Отсюда — ряд новшеств, попавших в детскую журналистику именно благодаря «Трамваю».

Тим Собакин не раз подчёркивал, что дети по сообразительности не уступают взрослым, а потому тематика журнала должна быть не только развлекательной, но и развивающей: «Наш журнал был рассчитан на детей среднего школьного возраста, но в стране так быстро все менялось в тот период, что сюсюкать не хотелось. Поэтому мы выбирали самые интересные нам темы, которые до той поры вообще не освещались — и писали о них „детским‟ языком. <…> У меня была такая установка: мы будем делать журнал для умных. А дураки пускай читают все остальное»². Журнал поощрял в ребёнке любознательность, развивал любовь к истории, объединял рассказы на серьёзные темы со считалками, загадками, шуточными рецептами, лимериками, соединял смелый эксперимент в области языка со строгим распределением тем.

Тим Собакин уделял большое внимание формату подачи, нередко доверял подборку занимательных фактов специалистам в той или иной области, после чего научно-популярные статьи «представлялись в виде художественного рассказа, то есть там был герой и обязательно сюжет». В этом плане установка Собакина близка деятельности Маршака, который поручал специалистам писать рассказы для детей. Читатели реагировали восторженно: «Про четырёхмерное пространство, ленту Мёбиуса, язык эсперанто, генеалогическое древо рода Рюриковичей, оптические иллюзии, фазы сна и прочие интереснейшие вещи объяснялось так, что было понятно что ребёнку, что взрослому»³.

Журнал имитирует разговор в трамвае, где случайных пассажиров объединяет либо праздничная дата, либо философская идея, либо вычитанная в научно-популярной книге новость, которую хочется обсудить с соседом. Отсюда широкое разнообразие тем: в 9 номере за 1990 публикуется обширная статья «Наука против мифов», выпуски 1991 следуют по церковному годичному кругу, освещают основные праздники и рассказывают о православных традициях. При этом зацикленности на той или иной сфере нет: параллельно с церковными праздниками в номерах мелькают рассказы про Мадагаскар, Айвазовского, бумажного журавлика и букву Ё. Даже обратная связь от юных подписчиков оформляется креативно: Слон-Любящий-Отвечать-На… просит ребёнка прислать «самый неожиданный, самый заковыристый, самый безответный вопрос» (№1 1990, с. 28). Важное место отдаётся фольклору (см., например, руководство «Как чёрта-дьявола одолеть» в № 12 1990). Обращение к мифологическому крылу модерна сближает «Трамвай» с «Тропинкой»: «Спуталось дьявольское, звериное, божеское, и мило все это ребенку, вот как дворовый пес Валетка. И Христос не страшен, и черт не страшен, а все уютное, очень „домашнее‟: домашний Бог и домашний зверь — интимное, доброе, „комнатное‟»⁴.

«Трамвай» разговаривает с маленьким читателем на равных, подхватывает игровой тон, который ввёл в «Галчонке» (1911–1913) А. Радаков и поддержал К.И. Чуковский: обращается не к благовоспитанному читателю дореволюционного «Задушевного слова», а к обычному ребёнку, который прогуливает уроки и плохо знает географию. «Хулиганство в духе Григория Остера было ни притворным, ни приторным. Это чувствовалось как глоток свежего воздуха в атмосфере назойливого полдня двадцать второго века»³.

#Нате_из_истории

Яркий ход — создание целой системы иронически обыгранных, а иногда и откровенно комических образов писателей (Георгий Иванов — «писатель загадочный») и редколлегии, которая дружно встречает Новый год: «Наш главный поэт от радости даже на стол вскочил. <…> „Экспромт‟, — пояснил поэт. <…> И он потупил влажный взор». В конце номера 12 1990 «Трамвая» помещена фотография редколлегии с подписями: «Стрелочник состава. Путевой мастер. Почётный тормозильщик. Собирательница трамвайных анекдотов. Человек с шарфом. Главный мазила». Ниже — аналогичное фото, на котором редколлегия сидит к камере спиной, явно пародируя знаменитое фото сюрреалистов 1924 г.

Оформление номеров следует тематическому разнообразию. Это не только гамма красок, но и богатое разнообразие стилей: от классических иллюстраций к серьёзным рассказам до почти абсурдистских, стилизованных под детское творчество рисунков-вывертышей, которые буквально взрывали мозг³. Отражая причудливое, гротесковое мировидение ребёнка, художники словно следуют завету А. Радакова: «Ребёнок — большой реалист. Он нарисует всадника с двумя ногами по одну сторону лошади, потому что он знает, что у человека две ноги. Он нарисует голову в профиль с двумя глазами, потому что он знает, что у человека два глаза. Но никогда он не нарисует человека с пятью ногами или лицо с тремя глазами. Ребёнок рисует то, что он знает, а не то, что он видит»⁵. Оформление текста и иллюстраций в «Трамвае» во многом предвосхитило формат постов в социальных сетях. Цепляющие заголовки, капс, внимание к картинке, шрифтам и цветовой гамме фона: «Трамвай» — полноценный учебник по маркетингу.

Чуковский как-то писал: «Вот есть, например, в Москве журнал „Путеводный огонёк‟, не Бог весть что такое. Но он такой пестрый, такой разухабистый, — не журнал, а как будто карусель: кружится и мелькает в глазах. Сказочки, прибаутки, раскрашенные картинки — все идет ходуном, ни минуты не становится. И для младшего возраста точно такой же: называется он „Светлячок‟. Этот находчив, затейлив, хитер на выдумки (как и всякая „голь‟) <…>. И язык у него нарочито детский, кудрявый игривый, <…> дети к нему, как мухи в меду, не отгонишь никак, и вот мне приходит в голову: а что если бы вместе связать как-нибудь этот маститый „Маяк‟ с удалым залихватским „Светлячком‟? Пускай бы дал „Светлячок‟ „Маяку‟ все свое ухарство, все свои блестки и краски, а „Маяк‟ пускай даст „Светлячку‟ все свои „идеи‟ и „чувства‟»⁴. Можно с уверенностью сказать: воплощением идеи Чуковского стал именно «Трамвай». В начале 2010-х подшивки журнала за 1990–1991 были изданы отдельными книгами. По признанию Тима Собакина, воссоздание журнала в XXI в. возможно лишь в виде медийного проекта, поскольку конкурировать с социальными сетями периодике всё сложнее. Тем ценнее ушедший журнал, который, выражаясь словами К.И. Чуковского, «умеет смешить и смеяться», состоит из лакомств и плясок, сказок и наук.

Мария Тухто

#Нате_из_истории

Я, короче, поняла: это надо зачитывать в стиле Noize MC* (с)

🎄Доедаем салаты и рекомендуем к прослушиванию рассказ Аллы Королевой «Орфей» в исполнении Юлии Афониной. Это и другие произведения Королевой — в первом номере «Нате».

#Нате_1_2022 #Нате_озвучки

________
*Признан иноагентом.

Сайт журнала: [чиним, скоро будет доступен]
Boosty: https://boosty.to/glavvred

Навигация по каналу:
• О журнале: #Про_Нате
• Номера «Нате» (pdf): #Нате_архив
• Отрывки из номера, ссылки на раздел «читать онлайн»: #Нате_1_2022
(и т.д.)

• Рубрики:
#Нате_новости
#Нате_рецензии
#Нате_из_истории
#Нате_из_поэтики
#Нате_интервью
#Нате_редбюро
#Нате_цитаты
#Нате_озвучки
#Магазинчик_Нате

• Хочу опубликовать текст: #Нате_авторам
• Работы принимаем по почте: nate.lit@mail.ru
• По вопросам сотрудничества: https://t.me/mariya_philologist
• Розыгрыши, опросы: #Нате_читателям

☕️ Угостить кофе

Уважаемые авторы!

Тексты во второй номер журнала принимаются до 1 февраля включительно.

Подробная информация здесь: #Нате_авторам

Работы присылайте сюда: nate.lit@mail.ru

Книга Сергея Зуева «Университет. Хранитель идеального» — это сборник эссе, посвящённых, как уже понятно по названию, утопической идее Университета.

Зуев неоднократно подчёркивает силу традиции, по-прежнему определяющей большинство особенностей Университета (автор явно отдаёт предпочтение классическому Университету Гумбольдта). Например, провозглашение науки как «идеального образца человеческих взаимоотношений». Или избыточность: научной деятельности профессоров в сравнении с образовательной программой, последней — в сравнении с узкоспециализированными интересами выпускника, а его диплома — в сравнении с сертификатом платных курсов — избыточность, которая, с одной стороны, подразумевает адаптационное преимущество, с другой, косвенно приводит к инфляции дипломов.

Как современный Университет ищет золотую середину между высоким качеством и общедоступностью образования? Почему Университет — вечная «вещь в себе» — несовместим с экономической рациональностью и неудобен при подсчёте кпд образования? Что такое академические свободы и каковы глубинные причины заинтересованности студента в знании?

Ухудшение способности критического мышления — основного двигателя исследования — напрямую связано со снижением влияния гуманитарных наук. Зуев подчёркивает, что в современном научном мире грань между академическим спором и социальной ситуацией всё чаще игнорируется. За апологией Университета чувствуется человек академической складки, который с равным сожалением отмечает измельчание человеческого любопытства и собственный идеализм.

Автор приводит исчерпывающие цитаты, в главе «Что почитать об Университете?» помещает список источников от Николая Кузанского и Фридриха Шлейермахера до Уильяма Кларка и Стива Фуллера; называет факты и не выписывает рецепты. Местами сбивается на птичий язык, оперирует абстракциями, а его рассуждениям явно недостаёт ярких деталей. Однако любителям жанра (и всем, кто хоть раз шутил про диплом) рекомендую. Не как упражнение в непредвзятости к трудам и дням ректора Шанинки, а как источник местами вспыхивающих идей-шедевров вроде: «Свобода научного высказывания означает заведомое признание неправоты и ограниченности твоей точки зрения».

Сергей Зуев. Университет. Хранитель идеального. Нечаянные эссе, написанные в уединении. — М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Мария Тухто

😎 Это мы справились с сессией (ну почти) и готовы вернуться к публикациям

#Про_Нате

Главный герой последнего романа Водолазкина — архивист Исидор Чагин, обладающий феноменальной памятью. Его биография, известная нам от лица младшего коллеги Чагина Павла Мещерского, бывшего «начальника» Николая Ивановича, актёра Эдуарда Григоренко, его друга, переливаясь «в руках» каждого из этих героев разными цветами, становится ведущей силой для понимания не только самого Чагина (прямую речь которого мы так и не услышим), но и самих рассказчиков, их жизненного пути и пути человека в бытии вообще. Это «взаимное влияние всего и вся» видится доминирующим приёмом выстраивания внутреннего мира произведения.

Есть ощущение, что все произведения Водолазкина представляют собой части одного романа-реки. Чагин занимает в нём особое место. И это не этикетная похвала нового романа успевшего зарекомендовать себя автора, а вполне осознанный вывод. Но об этом ниже.

Основной вопрос его кроется в определении уровня человеческой свободы в бытии, нашего места в нём: насколько мы вольны и насколько ограничены в окружающем пространстве-времени, что для нас память и что забвение, где границы реальности и вымысла.

Это мнение — мнение «вопреки»: «Чагин» вышел только осенью 2022 года, и складывается такое ощущение, что в него не успели в достаточной мере вчитаться. Ведь случается так, что за кажущейся простотой стиля и интересным сюжетом читающий автоматически (автоматизм восприятия) упускает из вида то, зачем книга писалась, её чистую идею. Читатель, даже самый внимательный, устроен так, что перегруженный текст часто воспринимается как элитарный, а простота стиля вкупе с иронией заставляет скользить по страницам, не задерживаясь на мимолётом брошенных — на самом деле изящно выстроенных — деталях. Иначе невозможно объяснить отзывы некоторых критиков о романе. Например: «Казалось бы, весь набор присущих Водолазкину магистральных тем на месте: человек, вплетенный в большую историю, память, время. Но все это теперь — просто словесная шелуха, которую тут же уносит сквозняком настоящей жизни, как только открываешь окно браузера». И далее: «Некоторая умозрительность всегда была присуща текстам Водолазкина, но то ли она просто была получше задрапирована, то ли мириться с ней было легче». Откровенно говоря, на протяжении всей статьи претензии критика так и остаются туманными: то «Чагин» далёк от жизни, хотя актуальность ни один роман лучше не делала, то проблема в его внутреннем устройстве, хотя «Чагин» — хороший роман «по всем формальным признакам». Показалось, что критику хотелось прочитать совершенно другую книгу с другой темой, да и вообще не Водолазкина. К концу статьи так и не стало понятно, что для критика «живое» и «дышащее», что мертво и бездыханно в тексте Водолазкина. Вывод, что «Чагин» похож на страуса, оригинален, но не совсем обоснован. Критика возмутило как раз то, на что стоит обратить особое внимание, — проблема вымысла, мечты и их соотношения с тем, что мы привыкли называть данностью. Но мы читаем не Чернышевского или Герцена, хотя они тоже мечтатели и оторванные от почвы романтики на свой лад, а Водолазкина: тут нет остросоциальных проблем и путей их решения, точных ответов на все вопросы, даже вопросов, в сущности, нет, есть только то, что принято называть исканиями. Его отзываются не на одно событие, не на отдельную политическую проблему. Если и возникает такая надобность быстрого реагирования, эффективнее написать статью или эссе. Художественная литература, даже если и берёт за основу сюжета частное явление, отзывается на всё сразу, так что при внимательном прочтении в ней можно найти больше социального, чем в журналистской хронике. Такое мы уже видели в том же самом «Авиаторе». Видно это и в «Чагине». Хотя изначально странная затея подходить с таким запросом к тексту с очевидным неомодернистским уклоном. То есть запрос такой возможен, но существуют и более продуктивные варианты его удовлетворения.

#Нате_рецензии

▼ Продолжение в следующем посте ▼

Иного мнения придерживается Галина Юзефович: у неё текст, наоборот, слишком живой, а хотелось большего: «Человеческое измерение в новом романе Евгения Водолазкина превалирует, перетягивая на себя внимание читателя и отчетливо доминируя над всем остальным. И в этом, как уже говорилось выше, заключена и сила романа, и его слабость. Создать, оживить и выпустить в мир живого, человечного, вызывающего сострадание и симпатию героя — умение для писателя, спору нет, важнейшее, но при всем том базовое. Со времен “Лавра” Водолазкин приучил нас ждать от каждого следующего своего романа чего-то выходящего за рамки обязательной программы. В этот раз нашим ожиданиям сбыться не суждено».

Разумеется, есть и хорошее. И отметить подобные отзывы хочется не потому, что они положительны, и я, будучи на стороне «доброжелателей» Водолазкина, примыкаю к стану единомышленников. Например, Татьяна Соловьёва в своей статье обращается к «чистому» тексту, а не к своим желаниям относительно последнего — и критический отзыв становится ценным в филологическом смысле: «Основной его конфликт и главная трагедия — не в каких бы то ни было событиях. Это конфликт между тем, как сложилась жизнь, и как мечталось». И главное: «”Чагин” Евгения Водолазкина — совершенно отдельный и самостоятельный роман, который, однако, крепко держится смыслово и тематически за другие его книги. <…> Как получается, что темы, “разъятые, как труп”, в каждой новой книге звучат по-новому, наверное, можно разобраться. Но не хочется: пусть в этом остаётся загадка и волшебство большой литературы <…>».

Мне же кажется, что Водолазкин в «Чагине» вышел за рамки даже своей «обязательной программы»: он переходит в области божественного замысла, того, что для человека является не-сущим, открывая нам двери божьего склада. А Бог, как известно, сохраняет всё — даже то, что для нас кажется небытием. Бог-кладовщик, возможно, один из самых незаметных героев книги, но его роль стоит учитывать — роль вынесенного за скобки всеведущего «созерцающего ума». Герой Водолазкина всегда уникален, но всегда — человечен, даже слишком человечен. Перешагнуть пороги привычного восприятия действительности может даже ответственный по гражданской обороне сотрудник библиотеки, по чьей вине уж точно не только один Вельский попал в лагеря. Это, согласитесь, милосердно.

Водолазкин Е. Г. Чагин. М.: Издательство АСТ, 2022. 378 с.

Ада Насуева

#Нате_рецензии

«Метродор» (1978–1982) — самиздатский журнал, в издании которого участвовали ленинградские учёные Дмитрий Панченко, Сурен Тахтаджян Леонид Жмудь и Павел Диатроптов (Москва).

Дмитрий Панченко (17 марта 1956) в 1973–78 учился на историческом факультете ЛГУ, на кафедре Древней Греции и Рима. Увлекшись древней историей в пятом классе, уже в седьмом Панченко посещал мифологический семинар А.И. Зайцева, который, по его словам, произвел на него неизгладимое впечатление. Перед поступлением в университет посещал семинары Э.Д. Фролова, который позволял ему участвовать в дискуссиях и обсуждениях наравне со студентами. Создание журнала было очевидным последствием установок Панченко: «Где-то к середине учебы в университете я не просто понимал, что не люблю эту так называемую советскую власть, но я считал правильным культивировать в себе какое-то противостояние ей. <…> Когда после университета я стал уже „вольным человеком‟, в моем окружении было много людей, которые были связаны с так называемой Второй культурой»¹.

Журнал вырос из литературно-исторической мистификации, своеобразной культурологической игры: «вымышленный английский археолог сэр Генри Чизмен нашел папирус с текстом трагедии „Клопы‟ — комично переиначенного мифа о Прокрустовом ложе. Автором был назван Метродор Лемносский, чье имя дало название журналу»². Этим издатели не ограничились — мистификация литературно-историческая послужила отправной точкой для дальнейшей мистификации научной: «анализ текста трагедии со структуралистский позиций и комментарий к тексту, статьи по «метродороведению» и кимикологии (дисциплина, изучающая клопов) составили содержание первых номеров»². В дальнейшем такая своеобразная постмодернистская игра стала соединяться с научными изысканиями, которые вполне гармонично продолжали содержание первых номеров и состояли из материалов по критике того самого структурализма.

Почему предметом критики в «Метродоре» стал именно структурализм? Да и только ли его критиковали подпольные учёные? Георгий Левинтон вообще утверждает, что журнал был посвящен «поношению структурализма», добавляя: «<…> впрочем, не только его:
студенты-подпольщики ругали все, что под руку попадало: кроме нас, главным образом Аверинцева и Фрейденберг»³. Хотя ругали подпольщики всё же выборочно, цель была определённая: «С какого-то момента журнал стал специализироваться на нонконформистской критике либеральной оппозиции, можно сказать — на критике того, что в гуманитарных науках было относительно независимым, как сочинения Лосева или тартуско-московский структурализм»¹. Аверинцев и Фрейденберг были не случайно попавшими под горячую руку объектами критики, а вполне логичной «мишенью»: «Фрейденберг была связана в сознании этих начинающих ученых с Лотманом, Топоровым, Аверинцевым и Лосевым — представителями новой (прежде всего структуралистской) ортодоксии в филологии, которая воспринималась многими как форма оппозиции режиму и потому не подлежала критике. Стремясь изменить эту недемократическую ситуацию, студенты организовали небольшие конференции, в ходе которых подвергали сомнению методологическую неприкасаемость структурализма и семиотики (Топоров и до некоторой степени Лотман считали Фрейденберг предшественницей sui generis этого направления); материалы дискуссий (кроме одной, в которой обсуждался Аверинцев и которая не была записана) опубликованы в самиздатовском журнале «Метродор»⁴.

Стоит сказать, что критика структурализма не была основной целью «Метродора». Сам Панченко, создавая журнал, стремился найти не площадку для критики определённых исследователей, а организовать сообщество, члены которого бы были объединены увлечением античной литературой: «Я мечтал о живом, заинтересованном и умном разговоре о Софокле, Сократе, Аристофане, Катулле, Таците... Из этого почти ничего не вышло (и так это остается до сих пор), но вышло что-то другое»¹.

#Нате_из_истории

⇩ Продолжение статьи ⇩

В трёх последних выпусках «Метродора» (всего их было 10) опубликованы материалы дискуссий, посвященные творчеству Фрейденберг, Лосева, деятельности московско-тартуской школы. При этом Панченко позднее подчёркивал, что это была не критика отдельных личностей и их частных ошибок — тем более, что творчество и Фрейденберг, и Лосева, и структуралистов очевидно не сводится к этим ошибкам. Причину обращения к ним Панченко сформулировал следующим образом: «Я сформулировал это, когда вместе с Гавриловым и Жмудем готовил в 1985 г. машинописный сборник в честь Зайцева, и это, мне кажется, остается принципиальным и по сегодняшний день: мы — свидетели впечатляющего угасания воли к правде. В эпоху застоя очень четко обозначилось: правда, истина становились не нужны. Люди свободомыслящие, свободные от советского официоза предпочитали играть в какие-то игры. Я тоже любил игры, но для меня важно было различать игру и поиск научной истины. Он для меня всегда был бесконечно серьезным. <…> Мы уловили важный деструктивный тренд и пытались ему противостоять»¹.

Наиболее интересным кажется отношение к этим дискуссиям С. Зенкина, который видел в антиструктуралистской критике провокационную природу, попытку «вынудить своих оппонентов занять более радикальные, более последовательные позиции, пройти до конца избранный ими путь познания»⁵.

Кажется, главное в «Метродоре» — именно провокативность, выражающаяся неким академическим вызовом (по аналогии с вызовом эстетическим), а не сам факт критики структурализма. В конце концов, не обязательно было создавать журнал только для того, чтобы он служил ареной для выражения недовольства определённым направлением. Интересен «Метродор» самим своим методом. Некоторые учёные отмечают, что «Метродор» не только противопоставляли академический подход в науке, которого придерживались сами, к подходу концептуальному, но и подвергали анализу собственные теоретико-методологические установки⁶.

В 1982 вышел последний номер журнала. Под нажимом КГБ «Метродор» пришлось закрыть. Однако, по словам Панченко, журнал не был «политически опасен»: нежелателен был сам факт независимого журнала. КГБ и раньше знал о существовании журнала, но не торопился его закрывать: «Журнал не был политическим, и куда им было спешить? К тому же на обложке журнала предупредительно значилось, что он издается „с разрешения Высшаго Начальства‟. Какая там была политика? Журнал в каком-то смысле возник как разросшийся комментарий к якобы новонайденной трагедии „Клопы‟ некоего Метродора Лемносского. Дело там происходило вокруг прокрустова ложа, насельниками которого и были клопы. Один из фрагментов трагедии гласил: „Но как Прокруста опознаю я?‟ — „Прокруста ты узнаешь по бровям его‟. Всякий, понятно, был волен вспомнить о бровях Брежнева. Еще у нас периодически фигурировала Северная Корея, но все оставалось в рамках спокойного юмористического контекста. Там был дух свободы, но не дух конфронтации»¹.

Ада Насуева

#Нате_из_истории