Про старые книги
В катологах советстких распродаж 1920–30-х годов регулярно встречаются рукописи с пометкой о происхождении из Императорской публичной библиотеки в Ленинграде из так называемого ex Museo Petri Dubrowsky. Причем книги очень серьезные, например французский манускрипт XV века Histoire de la destruction de Troye, украшенный миниатюрами школы Jean Colombe, рукопись Description du monde, датированная 1474 годом и выполненная мастером круга Édouard IV, а также знаменитый Herbier de Charles VII, иллюминированный травник середины XV века с сотнями миниатюр. Но мне сразу бы стало интересно что это за человек который сформировал настолько обширную и значительную коллекцию рукописей за которой вот уже 100 лет охотятся все библиотеки мира.
В конце XVIII века Пётр Петрович Дубровский (1754–1816), служивший секретарём русской миссии в Париже и находившийся за границей более двадцати лет, начал систематически приобретать западноевропейские рукописи в период Французской революции, когда монастырские и аристократические библиотеки были конфискованы и распродавались как национализированное имущество. По свидетельствам позднейших описаний его собрания, значительная часть кодексов происходила из библиотек Сен-Жермен-де-Прэ, Корби, Бастилии и других церковных и капитульных фондов, оказавшихся под угрозой разграбления, что и позволило дипломатам и частным коллекционерам скупать средневековые пергаменные рукописи в больших количествах.
К моменту возвращения в Россию в 1800 году Дубровский привёз в Петербург несколько сотен западноевропейских манускриптов, а также рукописи на греческом, арабском, персидском, еврейском и славянских языках; современники отмечали, что по составу это было одно из крупнейших частных собраний средневековых кодексов, собранных в Европе в эпоху революционных распродаж. Предложения о продаже коллекции поступали ему и из Англии, однако он отказался, заявив о намерении передать её российскому государству. В 1805 году император Александр I принял коллекцию в Императорскую публичную библиотеку, где на её основе было создано особое хранилище западноевропейских рукописей; сам Дубровский был назначен хранителем этого собрания и занимался его научным описанием.
В одном из каталогов 1933 года описан лот Quatuor Evangelia — латинский пергаменный кодекс IX века, выполненный каролингским минускулом, Folio формата , объёмом 171 лист, с текстом в две колонки по 26 строк, написанным красными и чёрными чернилами по разлинованной странице. В рукописи отмечены четыре полноформатных изображения евангелистов, два из которых относятся ко времени создания кодекса и выполнены в акварельной перьевой технике. В каталожной записи указано, что это известное тетраевангелие из бывшей Императорской библиотеки в Ленинграде, с ссылкой на публикацию E. Staerck, Les manuscrits latins du Ve au XIIIe siècle conservés à la Bibliothèque Impériale de Saint-Pétersbourg (1910, т. I–II, табл. 47–48),
Другие рукописи из этого собрания появляются на рынке крайне редко и, как правило, происходят из старых серьезных европейских коллекций. Последний подобный пример, который мне удалось проследить,и в котором я участвовал — французский манускрипт начала XVI века с текстом Histoire de la belle défense du château de Brest, датируемый около 1505 года. Рукопись выполнена на пергамене, написана готическим письмом и содержит владельческую запись Ex Museo Petri Dubrowsky, см фото выше.
Всем интересной субботы!
@mosunovc
В катологах советстких распродаж 1920–30-х годов регулярно встречаются рукописи с пометкой о происхождении из Императорской публичной библиотеки в Ленинграде из так называемого ex Museo Petri Dubrowsky. Причем книги очень серьезные, например французский манускрипт XV века Histoire de la destruction de Troye, украшенный миниатюрами школы Jean Colombe, рукопись Description du monde, датированная 1474 годом и выполненная мастером круга Édouard IV, а также знаменитый Herbier de Charles VII, иллюминированный травник середины XV века с сотнями миниатюр. Но мне сразу бы стало интересно что это за человек который сформировал настолько обширную и значительную коллекцию рукописей за которой вот уже 100 лет охотятся все библиотеки мира.
В конце XVIII века Пётр Петрович Дубровский (1754–1816), служивший секретарём русской миссии в Париже и находившийся за границей более двадцати лет, начал систематически приобретать западноевропейские рукописи в период Французской революции, когда монастырские и аристократические библиотеки были конфискованы и распродавались как национализированное имущество. По свидетельствам позднейших описаний его собрания, значительная часть кодексов происходила из библиотек Сен-Жермен-де-Прэ, Корби, Бастилии и других церковных и капитульных фондов, оказавшихся под угрозой разграбления, что и позволило дипломатам и частным коллекционерам скупать средневековые пергаменные рукописи в больших количествах.
К моменту возвращения в Россию в 1800 году Дубровский привёз в Петербург несколько сотен западноевропейских манускриптов, а также рукописи на греческом, арабском, персидском, еврейском и славянских языках; современники отмечали, что по составу это было одно из крупнейших частных собраний средневековых кодексов, собранных в Европе в эпоху революционных распродаж. Предложения о продаже коллекции поступали ему и из Англии, однако он отказался, заявив о намерении передать её российскому государству. В 1805 году император Александр I принял коллекцию в Императорскую публичную библиотеку, где на её основе было создано особое хранилище западноевропейских рукописей; сам Дубровский был назначен хранителем этого собрания и занимался его научным описанием.
В одном из каталогов 1933 года описан лот Quatuor Evangelia — латинский пергаменный кодекс IX века, выполненный каролингским минускулом, Folio формата , объёмом 171 лист, с текстом в две колонки по 26 строк, написанным красными и чёрными чернилами по разлинованной странице. В рукописи отмечены четыре полноформатных изображения евангелистов, два из которых относятся ко времени создания кодекса и выполнены в акварельной перьевой технике. В каталожной записи указано, что это известное тетраевангелие из бывшей Императорской библиотеки в Ленинграде, с ссылкой на публикацию E. Staerck, Les manuscrits latins du Ve au XIIIe siècle conservés à la Bibliothèque Impériale de Saint-Pétersbourg (1910, т. I–II, табл. 47–48),
Другие рукописи из этого собрания появляются на рынке крайне редко и, как правило, происходят из старых серьезных европейских коллекций. Последний подобный пример, который мне удалось проследить,и в котором я участвовал — французский манускрипт начала XVI века с текстом Histoire de la belle défense du château de Brest, датируемый около 1505 года. Рукопись выполнена на пергамене, написана готическим письмом и содержит владельческую запись Ex Museo Petri Dubrowsky, см фото выше.
Всем интересной субботы!
@mosunovc
1❤37🔥14✍4
🔥33❤24🙏4👍1
В Париже сегодня прекрасная погода, и поэтому самое время поехать на антикварный рынок Сент-Уан.
Вот несколько интересных работ, которые попались на глаза, и в целом я бы их приобрёл для коллекции, но у меня уже нет места)))
Каждая работа разная, но в целом хорошо отражает дух художника и несёт в себе тот особый шарм и атмосферу XIX века Парижа, за которой я туда и поехал.
Изысканный натюрморт работы графа Андре Мнишеха — элегантный, сдержанный и глубоко укоренённый в аристократической традиции. Он сам рисовал вазы из своей собственной коллекции. Одна из его работ висит в отеле Ritz на Вандомской площади.
Затем — выразительное ориенталистское произведение Луи Эмиля Пинеля де Граншана La Belle Orientale — богатое по фактуре и настроению, передающее вечное увлечение «экзотикой» через типично французскую оптику.
И наконец — тонкая жанровая сцена интерьера Анри Дюверже: портрет его дочки с котиком, окружённый предметами, картинами и тканями. Тёплый, камерный момент, который почти позволяет почувствовать себя внутри частного интерьера художника.
Всем интересной субботы.
@mosunovc
Вот несколько интересных работ, которые попались на глаза, и в целом я бы их приобрёл для коллекции, но у меня уже нет места)))
Каждая работа разная, но в целом хорошо отражает дух художника и несёт в себе тот особый шарм и атмосферу XIX века Парижа, за которой я туда и поехал.
Изысканный натюрморт работы графа Андре Мнишеха — элегантный, сдержанный и глубоко укоренённый в аристократической традиции. Он сам рисовал вазы из своей собственной коллекции. Одна из его работ висит в отеле Ritz на Вандомской площади.
Затем — выразительное ориенталистское произведение Луи Эмиля Пинеля де Граншана La Belle Orientale — богатое по фактуре и настроению, передающее вечное увлечение «экзотикой» через типично французскую оптику.
И наконец — тонкая жанровая сцена интерьера Анри Дюверже: портрет его дочки с котиком, окружённый предметами, картинами и тканями. Тёплый, камерный момент, который почти позволяет почувствовать себя внутри частного интерьера художника.
Всем интересной субботы.
@mosunovc
❤44🥰6🔥2
Пару слов про ритейл в люксе.
Ритейл-стратегия крупных люксовых брендов строится вокруг физического присутствия как ключевого инструмента контроля спроса, цены и восприятия. Сеть магазинов напрямую связана с управлением запасами, планированием коллекций и жесткостью дистрибуции, а любые сбои в этой системе проявляются через рост избыточного предложения. На этом фоне усиливается роль off-price каналов: аутлет-сегмент растет быстрее full-price ритейла, особенно в США и Китае, где сформированы масштабные кластеры под управлением Value Retail и Simon Property Group. Дополнительное давление создает европейское регулирование, ограничивающее уничтожение непроданных товаров, что закрепляет аутлеты как постоянный канал перераспределения остатков. В этой логике сама структура сети становится показателем состояния бренда: Versace и Salvatore Ferragamo расширяли аутлет-присутствие на фоне снижения маржинальности и спроса, тогда как Louis Vuitton, Hermès и Chanel сохраняют полный контроль над дистрибуцией без участия в этом канале, удерживая дефицит и ценовую дисциплину.
Ритейл-инфраструктура в люксе управляется как портфель дефицитной коммерческой недвижимости с концентрацией на ограниченном числе локаций, где сходится платежеспособный трафик. Глобальные high-street коридоры и ключевые моллы формируют непропорционально большую долю выручки, а доступ к ним ограничен физически и контрактно. В Fifth Avenue, Via Montenapoleone, Bond Street и Canton Road фиксируются одни из самых высоких ставок аренды в мире и максимальная выручка на квадратный метр, что делает контроль над площадями, конкретно в квадратных футах или метрах, стратегическим приоритетом. Решения о размещении магазина например принимаются не только по принципу глубины экспозиции: флагманские форматы, угловые помещения, увеличение метража и визуального доминирования напрямую влияют на выбор клиента, поскольку именно в этих коридорах формируется ограниченное «поле видимости» брендов.
Крупные дома концентрируют инвестиции в усилении присутствия внутри этих узлов трафика и последовательно сокращают вторичные локации без достаточного потока. Расширение сети происходит через углубление в ключевых точках, а не через географическое распыление, параллельно с пересборкой каналов сбыта, включая снижение зависимости от аутлетов. Показателен кейс Gucci, который уменьшает их количество для восстановления контроля над ценой и восприятием. Конкуренция за помещения в таких коридорах носит характер борьбы за ограниченный ресурс: долгосрочные договоры аренды, выкуп площадей и капитальные инвестиции в флагманы становятся частью стратегии управления спросом. В результате именно плотность и масштаб присутствия в точках с релевантным трафиком определяют конверсию, средний чек и устойчивость бренда без необходимости стимулировать продажи через дисконт.
@mosunovc
Ритейл-стратегия крупных люксовых брендов строится вокруг физического присутствия как ключевого инструмента контроля спроса, цены и восприятия. Сеть магазинов напрямую связана с управлением запасами, планированием коллекций и жесткостью дистрибуции, а любые сбои в этой системе проявляются через рост избыточного предложения. На этом фоне усиливается роль off-price каналов: аутлет-сегмент растет быстрее full-price ритейла, особенно в США и Китае, где сформированы масштабные кластеры под управлением Value Retail и Simon Property Group. Дополнительное давление создает европейское регулирование, ограничивающее уничтожение непроданных товаров, что закрепляет аутлеты как постоянный канал перераспределения остатков. В этой логике сама структура сети становится показателем состояния бренда: Versace и Salvatore Ferragamo расширяли аутлет-присутствие на фоне снижения маржинальности и спроса, тогда как Louis Vuitton, Hermès и Chanel сохраняют полный контроль над дистрибуцией без участия в этом канале, удерживая дефицит и ценовую дисциплину.
Ритейл-инфраструктура в люксе управляется как портфель дефицитной коммерческой недвижимости с концентрацией на ограниченном числе локаций, где сходится платежеспособный трафик. Глобальные high-street коридоры и ключевые моллы формируют непропорционально большую долю выручки, а доступ к ним ограничен физически и контрактно. В Fifth Avenue, Via Montenapoleone, Bond Street и Canton Road фиксируются одни из самых высоких ставок аренды в мире и максимальная выручка на квадратный метр, что делает контроль над площадями, конкретно в квадратных футах или метрах, стратегическим приоритетом. Решения о размещении магазина например принимаются не только по принципу глубины экспозиции: флагманские форматы, угловые помещения, увеличение метража и визуального доминирования напрямую влияют на выбор клиента, поскольку именно в этих коридорах формируется ограниченное «поле видимости» брендов.
Крупные дома концентрируют инвестиции в усилении присутствия внутри этих узлов трафика и последовательно сокращают вторичные локации без достаточного потока. Расширение сети происходит через углубление в ключевых точках, а не через географическое распыление, параллельно с пересборкой каналов сбыта, включая снижение зависимости от аутлетов. Показателен кейс Gucci, который уменьшает их количество для восстановления контроля над ценой и восприятием. Конкуренция за помещения в таких коридорах носит характер борьбы за ограниченный ресурс: долгосрочные договоры аренды, выкуп площадей и капитальные инвестиции в флагманы становятся частью стратегии управления спросом. В результате именно плотность и масштаб присутствия в точках с релевантным трафиком определяют конверсию, средний чек и устойчивость бренда без необходимости стимулировать продажи через дисконт.
@mosunovc
❤19🔥15👍7🙏1
Forwarded from Lubov Ish
Уважаемые инвесторы!
В среду на The Garage Talks Сергей Мосунов вместе с доктором биологических наук Вениамином Фишманом обсудили генетику и будущее медицины — как ДНК помогает предсказывать болезни, выбирать эмбрионы и продлевать жизнь.
🔗 Смотреть запись
Геномика сегодня — это не просто «наука из учебника». За последние 20 лет она превратилась в инструмент предсказания, отбора и терапии. Но разрыв между тем, что обещают, и тем, что работает, — всё ещё огромный.
Что обсудили:
Что наследуется, а что нет — близнецовые исследования показывают: гипертония, инфаркт миокарда, диабет наследуются на 60–70%. Но реальные ДНК-тесты пока объясняют лишь малую часть этой наследуемости — потому что признаки закодированы в тысячах точек генома, и нужны десятки миллионов людей в выборке, чтобы их все найти.
Редкие болезни против полигенных — спинальная мышечная атрофия (одно из самых дорогих лекарств в мире — сотни тысяч долларов за укол) определяется одним геном и предсказывается точно. Диабет, гипертония, предрасположенность к болезни Альцгеймера — тысячи точек, статистика требует масштаба.
Longevity и большие деньги — единственный метод, который действительно подтверждён на всех модельных организмах: снижение калорийности питания. Всё остальное пока не транслируется с мышей на человека. Трансплантация свиных органов людям — три реальных случая пересадки сердца, самый успешный пациент прожил с ним несколько месяцев.
ИИ + геномика — вместо того чтобы тестировать каждую из трёх миллиардов точек на миллионе человек, новые подходы учат модели понимать связи между точками. Это, по мнению Вениамина, одно из самых перспективных направлений прямо сейчас.
В среду на The Garage Talks Сергей Мосунов вместе с доктором биологических наук Вениамином Фишманом обсудили генетику и будущее медицины — как ДНК помогает предсказывать болезни, выбирать эмбрионы и продлевать жизнь.
🔗 Смотреть запись
Геномика сегодня — это не просто «наука из учебника». За последние 20 лет она превратилась в инструмент предсказания, отбора и терапии. Но разрыв между тем, что обещают, и тем, что работает, — всё ещё огромный.
Что обсудили:
Что наследуется, а что нет — близнецовые исследования показывают: гипертония, инфаркт миокарда, диабет наследуются на 60–70%. Но реальные ДНК-тесты пока объясняют лишь малую часть этой наследуемости — потому что признаки закодированы в тысячах точек генома, и нужны десятки миллионов людей в выборке, чтобы их все найти.
Редкие болезни против полигенных — спинальная мышечная атрофия (одно из самых дорогих лекарств в мире — сотни тысяч долларов за укол) определяется одним геном и предсказывается точно. Диабет, гипертония, предрасположенность к болезни Альцгеймера — тысячи точек, статистика требует масштаба.
Longevity и большие деньги — единственный метод, который действительно подтверждён на всех модельных организмах: снижение калорийности питания. Всё остальное пока не транслируется с мышей на человека. Трансплантация свиных органов людям — три реальных случая пересадки сердца, самый успешный пациент прожил с ним несколько месяцев.
ИИ + геномика — вместо того чтобы тестировать каждую из трёх миллиардов точек на миллионе человек, новые подходы учат модели понимать связи между точками. Это, по мнению Вениамина, одно из самых перспективных направлений прямо сейчас.
❤10🔥6🤝2
Постпасхальные размышления
Пока все окружающие отмечают католическую Пасху, я решил переключиться и почитать несколько статей на тему исходных настроек нашего мира. Оказалось очень занимательное чтиво. Одним из таких интересных исследователей стал Roger Penrose — британский физик-теоретик и математик, один из крупнейших учёных XX–XXI века. Он попытался оценить, насколько «особенными» должны быть начальные условия Вселенной, чтобы появилось всё, что нас окружает. Вероятность такого состояния составляет примерно 1 к 10^(10^123).
Если упростить, картина мира, которую мы наблюдаем, существует в очень узком диапазоне возможных условий. Это не интуитивно очевидно — кажется, что вариантов могло бы быть бесконечно много, но физика показывает, что пространство «разрешённых» состояний на самом деле сильно ограничено и правктически неизменно, правила настроены идеальным образом.
На базовом уровне всё задаётся набором фундаментальных констант — это своего рода «матрица» реальности — порядка 26 параметров. Например, атомы углерода — основа всей сложной химии — существуют только при очень точных значениях этих параметров. Малейшее отклонение — и устойчивые атомные конфигурации разрушаются, а вместе с ними исчезает возможность сложных молекул ну и как следствие весь окружающий мир.
или например космологическая постоянная — параметр, определяющий скорость расширения Вселенной — имеет значение порядка 10⁻¹²⁰ поскольку это число настолько мало, что, чтобы записать его полностью, потребовалось бы больше нулей, чем существует частиц во всей Вселенной. Это означает, что допустимый диапазон практически нулевой: при любом существенном изменении вещество либо не успело бы собраться в галактики, либо Вселенная коллапсировала бы слишком рано.
В итоге получается, что всё наблюдаемое разнообразие форм возникает внутри очень узкого «коридора», заданного фиксированными числами вероятности и начальными условиями уровня нечероятной точности. И это естественным образом приводит к вопросу: если сами ограничения настолько сложны что даже описание их является невероятно сложным, то где находится уровень, на котором они задаются?
Похоже, что ответ лежит уже скорее в области философии, чем физики. Поэтому и Пасха)
@mosunovc
Пока все окружающие отмечают католическую Пасху, я решил переключиться и почитать несколько статей на тему исходных настроек нашего мира. Оказалось очень занимательное чтиво. Одним из таких интересных исследователей стал Roger Penrose — британский физик-теоретик и математик, один из крупнейших учёных XX–XXI века. Он попытался оценить, насколько «особенными» должны быть начальные условия Вселенной, чтобы появилось всё, что нас окружает. Вероятность такого состояния составляет примерно 1 к 10^(10^123).
Если упростить, картина мира, которую мы наблюдаем, существует в очень узком диапазоне возможных условий. Это не интуитивно очевидно — кажется, что вариантов могло бы быть бесконечно много, но физика показывает, что пространство «разрешённых» состояний на самом деле сильно ограничено и правктически неизменно, правила настроены идеальным образом.
На базовом уровне всё задаётся набором фундаментальных констант — это своего рода «матрица» реальности — порядка 26 параметров. Например, атомы углерода — основа всей сложной химии — существуют только при очень точных значениях этих параметров. Малейшее отклонение — и устойчивые атомные конфигурации разрушаются, а вместе с ними исчезает возможность сложных молекул ну и как следствие весь окружающий мир.
или например космологическая постоянная — параметр, определяющий скорость расширения Вселенной — имеет значение порядка 10⁻¹²⁰ поскольку это число настолько мало, что, чтобы записать его полностью, потребовалось бы больше нулей, чем существует частиц во всей Вселенной. Это означает, что допустимый диапазон практически нулевой: при любом существенном изменении вещество либо не успело бы собраться в галактики, либо Вселенная коллапсировала бы слишком рано.
В итоге получается, что всё наблюдаемое разнообразие форм возникает внутри очень узкого «коридора», заданного фиксированными числами вероятности и начальными условиями уровня нечероятной точности. И это естественным образом приводит к вопросу: если сами ограничения настолько сложны что даже описание их является невероятно сложным, то где находится уровень, на котором они задаются?
Похоже, что ответ лежит уже скорее в области философии, чем физики. Поэтому и Пасха)
@mosunovc
1🔥18❤13
Сегодня в самом разгаре проходит выставка Art Paris, и мне показалось интересным сделать несколько фотографий понравившихся мне работ. У меня, конечно, довольно специфический вкус в современном искусстве, но один художник, которого я люблю, привёз две картины из своей серии «Технологии», созданные ещё в 70-80-х годах. Это французский художник Gerard durozi
Эти работы как то уж очень актуальны сегодня. Самому художнику почти 80 лет, он никогда не был в США, но при этом в его картинах чувствуется особое восприятие эпохи «Звёздных войн» и «Рэмбо». В них есть реализм, актуальность и, что особенно важно, — какой-то скрытый оптимизм.
На фоне многих современных художников, представленных в Гран-Пале, чьи работы кажутся либо чрезмерно серьёзными, либо откровенно мрачными, его искусство выглядит более живым и близким к моему настроению. В итоге взял только его две работы для своей коллекции.
@mosunovc
Эти работы как то уж очень актуальны сегодня. Самому художнику почти 80 лет, он никогда не был в США, но при этом в его картинах чувствуется особое восприятие эпохи «Звёздных войн» и «Рэмбо». В них есть реализм, актуальность и, что особенно важно, — какой-то скрытый оптимизм.
На фоне многих современных художников, представленных в Гран-Пале, чьи работы кажутся либо чрезмерно серьёзными, либо откровенно мрачными, его искусство выглядит более живым и близким к моему настроению. В итоге взял только его две работы для своей коллекции.
@mosunovc
❤14👍8🔥4
Forwarded from Смотри и Украшай / Watch & Jewel
Сколько миниатюрных пасхальных яиц-подвесок могла получать в подарок на Пасху аристократка в России до революции 1917-ого? Великая княгиня Ксения Александровна Романова, сестра императора Николая II, с юности вела альбом всех подаренных ей драгоценностей и лично зарисовывала в нем акварелью каждый предмет. Всего три опубликованные страницы из этого альбома, который три года назад был продан на аукционе Bonhams, дают представление о количестве подобных «пасхалок» от многочисленных родственников и придворных. На одной странице нумерация заканчивается на цифре 89, на другой – на цифре 476.
Как следом носили многочисленные подвески-«яички»? Относили ювелиру, чтобы тот закреплял их на одной цепочке и носили их как ожерелье. Пример подобного праздничного украшения можно видеть на детской фотографии Татьяны Сухотиной-Альбертини, внучке писателя Льва Толстого. Несмотря не юный возраст девочки, на ее шее целых 18 яичек – не одно наверняка от великого деда.
О разнообразии дизайнов подвесок-яичек говорит только одна страница из альбома с эскизами мастерской Генриха Вигстрёма, ювелира фирмы Фаберже на аукционе Christie’s, который сегодня находится в архивах уже британской Faberge
в Лондоне.
Как следом носили многочисленные подвески-«яички»? Относили ювелиру, чтобы тот закреплял их на одной цепочке и носили их как ожерелье. Пример подобного праздничного украшения можно видеть на детской фотографии Татьяны Сухотиной-Альбертини, внучке писателя Льва Толстого. Несмотря не юный возраст девочки, на ее шее целых 18 яичек – не одно наверняка от великого деда.
О разнообразии дизайнов подвесок-яичек говорит только одна страница из альбома с эскизами мастерской Генриха Вигстрёма, ювелира фирмы Фаберже на аукционе Christie’s, который сегодня находится в архивах уже британской Faberge
в Лондоне.
2❤38🤗7👍5