Над пропастью: вид, сервис, еда

Теперь почти центр, а в прошлом недалёкий пригород — Воробьёвы горы — испокон веков были излюбленным местом гуляний москвичей. Сюда сбегали семьями, компаниями или парочками. Досуг варьировался от достатка: пикник с самоваром и баранками на лужайке или аренда палисада у предприимчивых крестьян в одноимённой деревне.

Ну а самые уважаемые люди отдыхали у Крынкина. Степан Васильевич открыл ресторан в небольшой избе, и заведение моментально стало популярным и востребованным.

Отделённость от центра никого не пугала, но и хозяин нахрапом развивал инфраструктуру. По началу единственную подъездную летнюю дорогу к услугам едоков, что невиданно, начали чистить зимой. Для состоятельных господ при ресторане организовали трансфер — таксомотор за бешеные тыщи.

Была и лодочная переправа: пароходик и моторки для выездных банкетов, гостей доставляли с Болотной площади и от Бородинского моста: речная прогулка стала частью отдыха в заведении.

Жизнь на окраине закипела круглогодично, когда современную Калужскую площадь на деревню Воробьёво соединили узкококолейкой и запустили паровичок. Светлица Крынкина к таким потокам была не приспособлена, и в 1904 году ресторатор заказал больший дом у архитектора Иллариона Иванова-Шица.

Новый террасированный комплекс элегантно вписался в ландшафт. С площадок и открытой галереи на кронштейнах открывался величественный вид на столицу и реку. Галерею оборудовали подзорными трубами, говорят, от Швабе, с Кузнецкого моста.

Ресторан был зонирован на общие залы и приватные кабинеты, в тёплое время года гостей размещали прямо в парке, под натянутыми тентами, но самым большой приманкой была галерея над обрывом.

Вот что Иван Шмелёв в «Лете господнем» писал о ресторане: «мы смотрим на Москву и в распахнутые окна галдарейки, и через разноцветные стёкла — голубые, пунцовые, золотые…»

Вечерами аллеи и террасы над обрывом освещались мириадами лампочек, запитанных собственной электростанцией.

Привилегированных особ Крынкин встречал самолично, неизбежно в черкеске с газырями, остальных уваживали молодчики-половые в кипенно-белых поддёвках. В ресторане играл эстрадный оркестр, выступали хоры и иллюзионисты, от случая к случаю гремели фейерверки.

Кормили обильно, вкусно и дорого. Балыки, тройная уха, паровые цыплята, рябчики и эталонные раки. Родословная членистоногих не задокументирована, но едоки в мемуарах повально восхищаются размерами — с локоть!

Гордостью ресторана справедливо считались исключительного качества фрукты и овощи. Идеально свежие дыни, арбузы, артишоки, сельдерей, клубника и зелень поставлялись на кухню прямиком со знаменитых Пышкинских огородов в Лужниках.

Получается, Крынкин-визионер исповедовал локаворство и сезонность продуктов до того, как это стало мейнстримом.

Большой популярностью пользовались фирменные солёные огурчики: корнишоны плотно утрамбовывали в бочку, соли добавляли мало, а вот пряностей не жалели. Тару закупоривали и бросали в Москва-реку: засолка происходила под водой при стабильных +4С. Кроме ресторана этот посол можно было попробовать только в Елисеевских.

Революцию бизнес не пережил. Сам ресторатор конфискацию и превращение заведения в избу-читальню не застал, почив ранее. В начале 1920-х здание сгорело. Неосторожное обращение с огнём приписывают сыновьям Крынкина.

Так не доставайся же ты никому (с)

➖Подписаться на Тайны Москвы

Дом, который вырос из личной беды

В конце XIX века на Щипке появился дом, который строили не как больницу, а как место последнего приюта для тех, кому больше некуда было идти.

Его основательницей стала московская купчиха Татьяна Гурьевна Гурьева. Судя по сохранившимся сведениям, её собственная жизнь была не только купеческой историей успеха: в зрелые годы она пережила долговую тюрьму и тяжелые болезни. Возможно, именно поэтому она решила вложить крупное состояние в дом для бедных, стариков, неизлечимо больных и слепых женщин.

Гурьева пожертвовала Московскому купеческому обществу 325 тысяч рублей — огромную по тем временам сумму. На эти деньги должен был появиться Дом призрения бедных имени Т.Г. Гурьевой на 100 человек: 70 престарелых, 20 неизлечимо больных и 10 слепых женщин. Принимать их хотели «без различия звания».

Здание строили рядом с другими благотворительными учреждениями — Солодовниковской богадельней и Александровской больницей. Так на улицах Щипок и Большая Серпуховская постепенно складывался целый городок московской купеческой благотворительности.

Внутри Гурьевской богадельни были палаты, столовая, рабочая комната, кухня, бельевая, помещения для служащих, часовня и две церкви. При доме устроили сад для прогулок — Гурьева специально заботилась, чтобы у призреваемых было не только койко-место, но и пространство для жизни.

Дом открылся в январе 1896 года. Здесь следили за питанием, санитарными условиями, приглашали врачей, устраивали ежедневные прогулки и церковные службы. По сути, это было одно из ранних московских учреждений для пожилых людей — то, что сегодня назвали бы социально-медицинским комплексом геронтологического профиля.

После революции судьба здания изменилась. Богадельню закрыли, призреваемых перевели в дома социальной защиты, а бывшие купеческие благотворительные корпуса стали частью больницы имени Семашко. Позже в них разместились клиники Всесоюзного института экспериментальной медицины.

Бывший Дом призрения Гурьевой заняла терапевтическая клиника профессора М.П. Кончаловского. А уже в XXI веке здание прошло капитальный ремонт и стало одним из клинических корпусов Института хирургии имени А.В. Вишневского.

Так богадельня, построенная на частное пожертвование московской купчихи, не исчезла из городской жизни. Она просто несколько раз меняла свое назначение: от приюта для бедных и стариков — к больничному корпусу и современной медицине.

➖Подписаться на Тайны Москвы

Как Москва придумала своих почетных граждан

В 1866 году Московская городская дума впервые решила: городу нужен особый способ благодарить людей, которые сделали для него больше обычного.

Первым почетным гражданином Москвы стал князь Александр Щербатов — московский городской голова. Формулировка была сухая, чиновничья, но смысл понятен: за деятельность, полезную для столицы. Так у Москвы появилось звание, которое не давало власти, состояния или сословных привилегий, но заносило имя человека в городскую память.

Само слово «почетный гражданин» пришло из имперской сословной системы. Еще при Екатерине II в городах выделили «именитых граждан» — богатых купцов, людей науки и искусства. Им разрешалось то, что было недоступно обычным горожанам: освобождение от телесных наказаний, рекрутчины, право иметь загородные дворы и даже ездить по городу в экипаже с парой или четверкой лошадей.

Но со временем государству понадобился новый промежуточный статус — не дворянин, но и не простой мещанин. В 1832 году Николай I ввел сословие почетных граждан: личных и потомственных. В него вошли купеческие, промышленнические и образованные семьи, среди них Морозовы, Рябушинские, Гучковы, Прохоровы, Солодовниковы.

А потом звание стало городским. Уже не про сословие, не про права и не про освобождение от повинностей, а про признание заслуг перед Москвой. Им отмечали тех, кто строил городскую жизнь: управленцев, врачей, меценатов, ученых, артистов.

В списке дореволюционных почетных граждан Москвы — Николай Пирогов, Павел Третьяков, Александр и Василий Бахрушины. Третьяков получил звание за то, что сделал Москву центром художественного просвещения России, передав городу свое собрание русского искусства. Бахрушины — за благотворительные учреждения и помощь беднейшим москвичам.

После революции 1917 года сословия, чины и старые звания отменили. Почетное гражданство исчезло вместе с имперским порядком. В советское время похожие звания начали возвращать в разных городах, но Москва восстановила свое только в 1995 году.

С тех пор звание снова стало редким знаком городской памяти. Среди новых почетных граждан — Галина Уланова, Георгий Свиридов, Алексий II, Александра Пахмутова, Виктор Садовничий. В статье отмечается, что за почти 150 лет это звание получили всего 25 человек — поэтому его ценность во многом держится именно на редкости.

История почетного гражданства в Москве — это история о том, как город выбирает тех, кого хочет помнить официально. Не всегда самых популярных, не всегда самых громких, но тех, чьи дела Москва решила записать в свою собственную книгу заслуг.

➖Подписаться на Тайны Москвы

Культурно торговать — почётный труд: из Франции с любовью. К. Ф. Депре

Испокон веков и климатически, чай употреблялся москвичами самоварами, и не уступали ему объёмом продаж только увеселительные напитки. Традиционно 40% крепышами горожан снабжали Смирновы и Шустовы, а вот иностранные вина и ликёры импортировали из Европ.

Пустующую нишу в Москве занял капитан наполеоновской армии Камилл Филипп Депре. В России он оказался в ходе военного вторжения и был ранен при Бородино. А остался — по любви. Не к берёзкам, а к сестре милосердия, выходившей солдата, Анне Рисс, — потомственной московской француженке, так что разницы в менталитете удачно не произошло.

Подлечился и женился. А что за француз без вина?

Вскоре Депре организовал виноторговую фирму, и дела быстро пошли в гору. Продукция нашла популярность среди ценителей и благородных выпивох. У горожан особенным статусом пользовался портвейн «Депре №113», столичные дегустаторы не находили ему равных. Как нет равных в гедонизме Чехову: он в «Драме на охоте» упоминал «Бенедиктин» Депре.

Более того: бизнесу помог случай. С мая по декабрь Великий князь Александр Николаевич совершал «Венчание с Россией». Во время «ознакомительного» тура цесаревич, посетил 29 губерний, многие богадельни и заводы, познакомился с народом и продукцией Депре в Москве.

По итогу — с 3 декабря 1837 года вывеска виноторговца имела государственный герб, а предприятие именовалось Поставщиком вин к Высочайшему двору.

На рубеже XIX-XX веков подросшее «Товарищество К. Ф. Депре» требует новых площадей и переезжает на Петровский бульвар 17/1, в доходный дом с большими подвалами и винными складами в соседнем здании. Авторство комплекса принадлежит Роману Клейну.

Талант архитектора особенно раскрылся после «пенсионерской поездки», за особые успехи оплаченной Академией художеств», и стажировки у Шарля Гарнье, автора парижской оперы и казино в Монте-Карло. От мэтра Клейн перенял симпатию к эклектике, в основе были элементы итальянского Ренессанса и французского барокко.

После революции всё имущество семьи Депре национализировали. Дом надстроили двумя этажами. При советах в здании склада в 3-м Колобовском переулке ещё долго функционировал завод «Самтрест» по розливу кавказских вин и коньяков.

Продукцию по адресу доставляли автоцистерны с шильдиком «Молоко» на боку, но старожилы района отчётливо помнят на улицах амбре не парнóго из-под коровы, а «Марочного», «Алиготе» и прочих «Дербентов».

Сегодня склад реконструирован в жк, огромные подвалы зонированы на паркинг для жильцов и места, для желающих арендовать элитный закут для колесницы

➖Подписаться на Тайны Москвы