Особняк Грачёвых в Малом Кисловском

Пока весь мир спорит о том, что первично — архитектура или интерьер, Москва тихо прячет в своих переулках ответы на вопросы, которые никто не догадался задать.

В 1820 году, когда Наполеон уже успел стать историей, а Москва заново отстраивалась после пожара 1812 года, в Малом Кисловском переулке вырос особняк в классическом стиле — сдержанный, пропорциональный, с претензией на вечность. Эпоха требовала именно такого языка: колонны, симметрия, ампирная строгость как манифест победившей державы. Дом сменил нескольких владельцев — купцов, дворян, людей с деньгами и амбициями — и каждый оставил в его анфиладах что-то своё: перестройку, каприз, новый слой штукатурки поверх чужой памяти.

Семейство Грачёвых, давших особняку имя, принадлежало к московскому купечеству — той категории людей, что умели одновременно торговать и коллекционировать, наживаться и меценатствовать, строить доходные дома и заказывать помпезные интерьеры. Неудивительно, что зеркало в холле — в обрамлении лепнины с нимфами и сатирами — смотрится здесь не как украшение, а как программный манифест хозяев: мы люди серьёзные, но с фантазией.

Главный сюрприз особняк приберёг для тех, кто не поленится подняться на второй этаж и трижды свернуть налево. Там, в неприметном помещении, куда случайный посетитель вряд ли забредёт, стоит чугунная винтовая лестница — тёмная, изящная, немного театральная. Чугунное литьё середины XIX века было настоящим высокотехнологичным шиком своего времени: дорого, непрактично, совершенно прекрасно. Такие лестницы заказывали на уральских заводах или везли с европейских выставок — они были символом того, что хозяин понимает толк в вещах.

Сегодня особняк занят под коммерческие помещения — офисы, переговорные, чьи-то корпоративные будни. Охранник на входе уже давно не удивляется людям с телефоном наготове, которые приходят явно не на деловую встречу. Нимфы в холле взирают на всё это с олимпийским спокойствием — они повидали и не такое.

Мода на «аутентичность», которую сегодня ищут в примерочных блошиных рынков и дворах с облупившейся штукатуркой, в общем-то, не нова. Просто каждое поколение заново открывает для себя, что самое интересное в этом городе — за неприметной дверью, после третьего поворота налево.

➖Подписаться на Тайны Москвы

Божественный модерн

Марфо-Мариинская обитель — несправедливо скрытая от глаз жемчужина Москвы. Это целый комплекс зданий, напоминающий средневековую крепость. Доминанта цитадели — изящный белоснежный храм. Однако предание не так старо, как может показаться неискушённому зрителю.

История возникновения прибежища печальна, поводом для её основания послужило жестокое убийство Великого князя Сергея Александровича. Вдова, Елизавета Фёдоровна, так и не оправилась после смерти мужа и к мирской жизни уже не вернулась, полностью посвятив себя помощи больным телом и духом.

Отправной точкой для богадельни стало приобретение усадьбы с садом на Ордынке на деньги, вырученные с продажи драгоценностей. В двухэтажном доме с выходом на улицу организовали больницу, при нём же устроили домовую церковь. Тут помогали страждущим: юродивым с Хитровки, а также оказывали медицинскую и лёгкую психологическую помощь беспризорным детям и обитателям ночлежек.

Строительство второго храма во имя Покрова Пресвятой Богородицы, ставшего достопримечательностью Москвы, началось в 1908 году, а закончилось 8 (21) апреля 1912 года. Проектировать собор вызвался архитектор Щусев. По легенде, он сам пришёл с предложением и эскизом к безутешной княгине.

И получился уникальный пример церковного зодчества и храмовых интерьеров. Детали внешнего убранства отсылают к Московской, Владимиро-Суздальской и Псковской школам. Для росписи внутренних поверхностей Щусев пригласил друга и талантливого живописца Михаила Нестерова. Авторы синхронно переосмыслили и деликатно передали всё культурное наследие и архитектурные каноны.
Но здесь не про новый Рим, скорее — про искренность.

На фасадах архитектор имитировал «случайности», свойственные средневековью: несимметричные орнаменты и хаотичный декор. Интерьеры, напротив, симметричны, но так же далеки от привычных трафаретных.

Заведение, созданное как церковное благотворительное учреждение, по праву считается уникальным, не имеющим аналогов. Марфо-Мариинская обитель просуществовала до 1926 г. Вплоть до возрождения в 1992 году, здесь располагались кинотеатр, поликлиника, реставрационные мастерские и лаборатории.

Примечательно: Щусев продолжил карьеру и после революции. Искусный дипломат не брезговал камлать не только новой власти, но и новым богам: он — автор мавзолея для мумии на Красной площади. Вот уж «талантливый человек талантлив во всём!» (с)

Прогуливаясь по Ордынке, заверните к храму. В барельефах у скамейки притаился единорог!

➖Подписаться на Тайны Москвы

Над пропастью: вид, сервис, еда

Теперь почти центр, а в прошлом недалёкий пригород — Воробьёвы горы — испокон веков были излюбленным местом гуляний москвичей. Сюда сбегали семьями, компаниями или парочками. Досуг варьировался от достатка: пикник с самоваром и баранками на лужайке или аренда палисада у предприимчивых крестьян в одноимённой деревне.

Ну а самые уважаемые люди отдыхали у Крынкина. Степан Васильевич открыл ресторан в небольшой избе, и заведение моментально стало популярным и востребованным.

Отделённость от центра никого не пугала, но и хозяин нахрапом развивал инфраструктуру. По началу единственную подъездную летнюю дорогу к услугам едоков, что невиданно, начали чистить зимой. Для состоятельных господ при ресторане организовали трансфер — таксомотор за бешеные тыщи.

Была и лодочная переправа: пароходик и моторки для выездных банкетов, гостей доставляли с Болотной площади и от Бородинского моста: речная прогулка стала частью отдыха в заведении.

Жизнь на окраине закипела круглогодично, когда современную Калужскую площадь на деревню Воробьёво соединили узкококолейкой и запустили паровичок. Светлица Крынкина к таким потокам была не приспособлена, и в 1904 году ресторатор заказал больший дом у архитектора Иллариона Иванова-Шица.

Новый террасированный комплекс элегантно вписался в ландшафт. С площадок и открытой галереи на кронштейнах открывался величественный вид на столицу и реку. Галерею оборудовали подзорными трубами, говорят, от Швабе, с Кузнецкого моста.

Ресторан был зонирован на общие залы и приватные кабинеты, в тёплое время года гостей размещали прямо в парке, под натянутыми тентами, но самым большой приманкой была галерея над обрывом.

Вот что Иван Шмелёв в «Лете господнем» писал о ресторане: «мы смотрим на Москву и в распахнутые окна галдарейки, и через разноцветные стёкла — голубые, пунцовые, золотые…»

Вечерами аллеи и террасы над обрывом освещались мириадами лампочек, запитанных собственной электростанцией.

Привилегированных особ Крынкин встречал самолично, неизбежно в черкеске с газырями, остальных уваживали молодчики-половые в кипенно-белых поддёвках. В ресторане играл эстрадный оркестр, выступали хоры и иллюзионисты, от случая к случаю гремели фейерверки.

Кормили обильно, вкусно и дорого. Балыки, тройная уха, паровые цыплята, рябчики и эталонные раки. Родословная членистоногих не задокументирована, но едоки в мемуарах повально восхищаются размерами — с локоть!

Гордостью ресторана справедливо считались исключительного качества фрукты и овощи. Идеально свежие дыни, арбузы, артишоки, сельдерей, клубника и зелень поставлялись на кухню прямиком со знаменитых Пышкинских огородов в Лужниках.

Получается, Крынкин-визионер исповедовал локаворство и сезонность продуктов до того, как это стало мейнстримом.

Большой популярностью пользовались фирменные солёные огурчики: корнишоны плотно утрамбовывали в бочку, соли добавляли мало, а вот пряностей не жалели. Тару закупоривали и бросали в Москва-реку: засолка происходила под водой при стабильных +4С. Кроме ресторана этот посол можно было попробовать только в Елисеевских.

Революцию бизнес не пережил. Сам ресторатор конфискацию и превращение заведения в избу-читальню не застал, почив ранее. В начале 1920-х здание сгорело. Неосторожное обращение с огнём приписывают сыновьям Крынкина.

Так не доставайся же ты никому (с)

➖Подписаться на Тайны Москвы