Спасибо за стрим !!!!!!
Спасибо @normLnormL за смешнючечку и за подарочек капец
Ленивый немного караоке стрим ехеххеех. Пока нарисовали только Сольвейг и РИса. Поболтали про вселенку и внесли микро штуки в лор мира х)
всем кто пришел, всем кто луркал патиба, тьмавкую хихихихи
Спасибо @normLnormL за смешнючечку и за подарочек капец
Ленивый немного караоке стрим ехеххеех. Пока нарисовали только Сольвейг и РИса. Поболтали про вселенку и внесли микро штуки в лор мира х)
всем кто пришел, всем кто луркал патиба, тьмавкую хихихихи
Forwarded from Кокон Эвы (─‿‿─)
Скажу вам по секрету 🤫
В субботу будет коллаба с Натисом и Мун в Пик в 14 по мск 👀
В субботу будет коллаба с Натисом и Мун в Пик в 14 по мск 👀
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Глава: Счет
Сол проснулся от пронзительного, режущего света. Не солнечного. Это был свет магии — холодный, белый, концентрированный сгусток, висящий прямо над его лицом, как второе, безжалостное солнце. Он моргнул, пытаясь сообразить. Голова гудела пустотой и странной, тягучей тяжестью. Память возвращалась обрывками: тёмная палатка, запах, звуки, тишина после… Удовлетворение. Глубокое, животное удовлетворение, погрузившее его в беспробудный сон.
Он потянулся рукой на соседний спальник, нащупывая тепло, сопротивление, подтверждение своей власти.
Пустота.
Простыня была холодной, смятой. Никого.
Сол резко приподнялся. Голова закружилась. Палатка была пуста. Кроме него и…
Сольвейг стояла у входа, откинув полог. За её спиной был серый, предрассветный лес. Она не смотрела на него. Её взгляд скользил по опустевшему спальнику, по смятым одеялам, и в нём не было ни вопроса, ни удивления. Только леденящее, законченное знание.
— Ты… — её голос был тихим, ровным, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — Должен был следить за ним.
Сол попытался вскочить, но тело не слушалось, будто налитое свинцом. «Отходняк», — тупо подумал он, но тут же понял, что это не так. Воздух вокруг него был густым, вязким — её магия. Она уже сковывала пространство.
— Я… заснул, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, по-детски оправдывающе. — Устал. Он же никуда…
— Заснул? — Сольвейг медленно повернула к нему голову. В её глазах, таких же золотистых, как у него, горел не гнев, а что-то худшее: ледяное, беспощадное презрение. — На посту. После того, как нашли то, что искали годами. — Она сделала шаг внутрь. Небольшое пространство палатки вдруг стало клеткой. — Я даже не знаю, что отвратительнее. Что ты заснул, как последний неудачник, или то, что ты сделал с ним до того, как нам вообще нужно было заснуть.
Удар пришёл не как оплеуха, а как холодный душ. Сол почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он заёрзал, пытаясь найти позу, в которой мог бы казаться сильнее.
— Я ничего… Он сам… Мы просто…
Слова путались, превращались в бессмысленное мычание. Он видел, как её лицо искажается гримасой физической тошноты.
— Заткнись, — прошипела она. — Не смей. Не смей даже пытаться это озвучить. Я слышала, Сол. Каждый хлюпающий звук. Каждый его… всхлип.
Она сделала ещё шаг. Теперь она была прямо над ним. Он, сидящий на спальнике, чувствовал себя карликом перед гигантом. И дело было не в росте.
— Меня тошнит от тебя, — сказала она, и каждое слово было похоже на плевок. — Меня годами тошнило от этой церкви, от их извращённых игр. Но ты… ты взял и персонализировал это. Ты стал самым гнилым её плодом. Идиот. Самодовольный, жалкий идиот.
Она не стала его бить сразу. Она дала этим словам повиснуть, впитаться, сжечь последние остатки его мнимого превосходства. Потом её рука, сжатую в кулак, медленно поднялась. Не для размаха. Для демонстрации. Вокруг её костяшек заиграл тусклый, но неоспоримый золотистый ореол — её магия, та самая, что составляла 70% их общей силы. Не изящный телекинез, а грубая, сокрушительная сила, вложенная в удар.
— Ради чего все это было? — её голос дрогнул, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости, копившейся, возможно, с самого их детства. — Странствовать в поиске столько лет… Чтоб найдя, ты просто проспал всё?
Первый удар пришёлся в плечо. Не по лицу. По плечу. Это был не импульс ярости, а техничный, оценивающий удар. Сол вскрикнул — не от боли (хотя боль была огненной, разливающейся), а от унижения. Он попытался отбиться, выбросить вперёд щиток своего жалкого телекинеза. Его магия, ленивая и тонкая, столкнулась с монолитом её воли и рассыпалась, как стекло об камень. Она даже не дрогнула.
— Скажи мне, брат, — она нанесла второй удар, в то же плечо, точь-в-точь. Хрустнуло что-то маленькое, возможно, ключица. Боль взорвалась белым светом. — Зачем? Чтобы потешить своё убогое эго? Чтобы почувствовать себя на пять минут не ничтожеством?
Он свалился на бок, захлёбываясь воздухом. Слезы выступили на глазах непроизвольно, от шока и боли. Он попытался ползти к выходу.
Сол проснулся от пронзительного, режущего света. Не солнечного. Это был свет магии — холодный, белый, концентрированный сгусток, висящий прямо над его лицом, как второе, безжалостное солнце. Он моргнул, пытаясь сообразить. Голова гудела пустотой и странной, тягучей тяжестью. Память возвращалась обрывками: тёмная палатка, запах, звуки, тишина после… Удовлетворение. Глубокое, животное удовлетворение, погрузившее его в беспробудный сон.
Он потянулся рукой на соседний спальник, нащупывая тепло, сопротивление, подтверждение своей власти.
Пустота.
Простыня была холодной, смятой. Никого.
Сол резко приподнялся. Голова закружилась. Палатка была пуста. Кроме него и…
Сольвейг стояла у входа, откинув полог. За её спиной был серый, предрассветный лес. Она не смотрела на него. Её взгляд скользил по опустевшему спальнику, по смятым одеялам, и в нём не было ни вопроса, ни удивления. Только леденящее, законченное знание.
— Ты… — её голос был тихим, ровным, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — Должен был следить за ним.
Сол попытался вскочить, но тело не слушалось, будто налитое свинцом. «Отходняк», — тупо подумал он, но тут же понял, что это не так. Воздух вокруг него был густым, вязким — её магия. Она уже сковывала пространство.
— Я… заснул, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, по-детски оправдывающе. — Устал. Он же никуда…
— Заснул? — Сольвейг медленно повернула к нему голову. В её глазах, таких же золотистых, как у него, горел не гнев, а что-то худшее: ледяное, беспощадное презрение. — На посту. После того, как нашли то, что искали годами. — Она сделала шаг внутрь. Небольшое пространство палатки вдруг стало клеткой. — Я даже не знаю, что отвратительнее. Что ты заснул, как последний неудачник, или то, что ты сделал с ним до того, как нам вообще нужно было заснуть.
Удар пришёл не как оплеуха, а как холодный душ. Сол почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он заёрзал, пытаясь найти позу, в которой мог бы казаться сильнее.
— Я ничего… Он сам… Мы просто…
Слова путались, превращались в бессмысленное мычание. Он видел, как её лицо искажается гримасой физической тошноты.
— Заткнись, — прошипела она. — Не смей. Не смей даже пытаться это озвучить. Я слышала, Сол. Каждый хлюпающий звук. Каждый его… всхлип.
Она сделала ещё шаг. Теперь она была прямо над ним. Он, сидящий на спальнике, чувствовал себя карликом перед гигантом. И дело было не в росте.
— Меня тошнит от тебя, — сказала она, и каждое слово было похоже на плевок. — Меня годами тошнило от этой церкви, от их извращённых игр. Но ты… ты взял и персонализировал это. Ты стал самым гнилым её плодом. Идиот. Самодовольный, жалкий идиот.
Она не стала его бить сразу. Она дала этим словам повиснуть, впитаться, сжечь последние остатки его мнимого превосходства. Потом её рука, сжатую в кулак, медленно поднялась. Не для размаха. Для демонстрации. Вокруг её костяшек заиграл тусклый, но неоспоримый золотистый ореол — её магия, та самая, что составляла 70% их общей силы. Не изящный телекинез, а грубая, сокрушительная сила, вложенная в удар.
— Ради чего все это было? — её голос дрогнул, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости, копившейся, возможно, с самого их детства. — Странствовать в поиске столько лет… Чтоб найдя, ты просто проспал всё?
Первый удар пришёлся в плечо. Не по лицу. По плечу. Это был не импульс ярости, а техничный, оценивающий удар. Сол вскрикнул — не от боли (хотя боль была огненной, разливающейся), а от унижения. Он попытался отбиться, выбросить вперёд щиток своего жалкого телекинеза. Его магия, ленивая и тонкая, столкнулась с монолитом её воли и рассыпалась, как стекло об камень. Она даже не дрогнула.
— Скажи мне, брат, — она нанесла второй удар, в то же плечо, точь-в-точь. Хрустнуло что-то маленькое, возможно, ключица. Боль взорвалась белым светом. — Зачем? Чтобы потешить своё убогое эго? Чтобы почувствовать себя на пять минут не ничтожеством?
Он свалился на бок, захлёбываясь воздухом. Слезы выступили на глазах непроизвольно, от шока и боли. Он попытался ползти к выходу.