Владимир Маяковский. Тоска по прозе
«Я — поэт. Этим и интересен». Так начинается автобиография Владимира Маяковского. Уникальная штука. Написано хлёстко, иронично, дерзко — этически и эстетически. Налицо — автобиография новой эпохи.
Никаких громоздких описаний и впечатлений. Сжатая, как воздух в дуле пистолета, мысль и чёткие интонационные линии, как на лаконичном портрете. Тут тебе и авторская хронология работы над текстами с 1913 по 1928 годы, и броские реакции на тогдашнюю поп-культуру — от Рахманинова до Хлебникова.
Двадцать пять страниц — и ничего лишнего. Сплошной цинизм и обаяние. Жаль только, Маяковский мало написал в прозе. Из него бы вышел гений свободного рассказа. Получилось как получилось. В конце концов, литератор прекрасен и тем, чего не успел сделать.
«Я — поэт. Этим и интересен». Так начинается автобиография Владимира Маяковского. Уникальная штука. Написано хлёстко, иронично, дерзко — этически и эстетически. Налицо — автобиография новой эпохи.
Никаких громоздких описаний и впечатлений. Сжатая, как воздух в дуле пистолета, мысль и чёткие интонационные линии, как на лаконичном портрете. Тут тебе и авторская хронология работы над текстами с 1913 по 1928 годы, и броские реакции на тогдашнюю поп-культуру — от Рахманинова до Хлебникова.
Двадцать пять страниц — и ничего лишнего. Сплошной цинизм и обаяние. Жаль только, Маяковский мало написал в прозе. Из него бы вышел гений свободного рассказа. Получилось как получилось. В конце концов, литератор прекрасен и тем, чего не успел сделать.
❤6
«Похитители велосипедов». Италия — налево?
На сегодняшний день образ Италии в голове вполне однозначный: паста, пицца, капучино, роскошный Alfa Romeo, мчащийся по живописному автобану. Однако если мы обратимся к классическому кинематографу, картина будет кардинально иной. Почти вся проблематика культовых фильмов оставалась исключительно левой, направленной на обсуждение и осуждение социального неравенства и его источника — капитализма.
Это есть и в «Римских каникулах» с его сословным обществом, и в «Ночи» Антониони с высшим светом корпораций. «Свадьба по-итальянски» размышляет о зыбкости и двуличности среднего класса. Глубже всего, на мой взгляд, вопрос раскрыт у Феллини. В «8 с половиной» он блистательно показал губительное влияние шоу-бизнеса на личность творца, а его «Рим» вообще является по сути антифашистским манифестом, прослеживающим проказу общественной апатии от Муссолини до Италии семидесятых.
Витторио Де Сика по большому счёту снял свою версию «Шинели» Гоголя. Горькая история о маленьком человеке, безработице, безразличии правоохранительной системы и мифологическом мышлении людей, поставленных в нечеловеческие условия. Разумеется, я как зритель не могу не уличить главного героя в бесхарактерности, однако внутренний пафос фильма ведёт нас к неутешительному финалу, где беззащитный индивидуум, доведённый до крайней степени отчаяния, идёт на преступление.
Здесь также интересен тот крен, который произошёл с европейской культурой в последние десятилетия. Вместо насущных проблем экономики, нравственности, политики, на первый план выходят: права меньшинств и бесконечная «свобода от». Отличие в том, что раньше на повестку ставилась «свобода для», а это уже куда сложнее осмыслить как творцу, так и зрителю.
На сегодняшний день образ Италии в голове вполне однозначный: паста, пицца, капучино, роскошный Alfa Romeo, мчащийся по живописному автобану. Однако если мы обратимся к классическому кинематографу, картина будет кардинально иной. Почти вся проблематика культовых фильмов оставалась исключительно левой, направленной на обсуждение и осуждение социального неравенства и его источника — капитализма.
Это есть и в «Римских каникулах» с его сословным обществом, и в «Ночи» Антониони с высшим светом корпораций. «Свадьба по-итальянски» размышляет о зыбкости и двуличности среднего класса. Глубже всего, на мой взгляд, вопрос раскрыт у Феллини. В «8 с половиной» он блистательно показал губительное влияние шоу-бизнеса на личность творца, а его «Рим» вообще является по сути антифашистским манифестом, прослеживающим проказу общественной апатии от Муссолини до Италии семидесятых.
Витторио Де Сика по большому счёту снял свою версию «Шинели» Гоголя. Горькая история о маленьком человеке, безработице, безразличии правоохранительной системы и мифологическом мышлении людей, поставленных в нечеловеческие условия. Разумеется, я как зритель не могу не уличить главного героя в бесхарактерности, однако внутренний пафос фильма ведёт нас к неутешительному финалу, где беззащитный индивидуум, доведённый до крайней степени отчаяния, идёт на преступление.
Здесь также интересен тот крен, который произошёл с европейской культурой в последние десятилетия. Вместо насущных проблем экономики, нравственности, политики, на первый план выходят: права меньшинств и бесконечная «свобода от». Отличие в том, что раньше на повестку ставилась «свобода для», а это уже куда сложнее осмыслить как творцу, так и зрителю.
❤5
«Грация»
Новый фильм Паоло Соррентино «Грация» был обязательным в моём списке просмотра. Я нахожу его режиссёрский стиль тонким, умным и вечным. Что я имею в виду? В своих работах он умеет быть современным, но также виден его тезаурус, или книжная полка. Большой художник направлен одновременно в прошлое и будущее. Прошлое — культурный код, будущее — претензия на собственный вклад в новое искусство.
Соррентино глубок как в своих чувственных вещах — «Молодость» и «Великая красота», так и в политико-философских исканиях — «Молодой папа». Чем любопытен новый фильм, так это попыткой совместить два этих нарратива.
«Грация» выступает довольно ясным комментарием политического кризиса Италии и Европы, где власть держат в руках недееспособные пожилые мужи, пытающиеся лишь формально поддерживать реноме государственных институтов. Чего стоит только сцена приёма главы Португалии в Риме.
Сам главный герой, стареющий президент, играет роль жирной метафоры сегодняшней элиты. Однако Паоло проявляет к нему одно очень важное качество — сочувствие. Он показан одиноким, уставшим, мыслящим, тоскующим по утраченному человеком, который давно устремлён в себя, нежели вовне. Соррентино мастерски связывает политические контрапункты с личными дилеммами протагониста, поднимая вопросы эмпатии власти, ответственности и универсальности опыта.
Лишь распутав нити духовных противоречий, президент принимает судьбоносные решения как для отдельных персонажей, так и для всей Италии. Однако — нюанс.
Не в осуждение режиссёру, скажу, что образ президента по нынешним временам выглядит неубедительно. Настолько масштабна фигура главы государства, что сводить его линию к принятию одного судебного решения выглядит комично. Хотя в контексте моральной развилки, выстроенной в фильме, логику разглядеть нетрудно, но не хватило широты. Не хватило наглости «Молодого папы», объёма не только характеров, но и общей фактуры.
На качество фильма это не влияет, так что это всего лишь моя пристрастность.
Новый фильм Паоло Соррентино «Грация» был обязательным в моём списке просмотра. Я нахожу его режиссёрский стиль тонким, умным и вечным. Что я имею в виду? В своих работах он умеет быть современным, но также виден его тезаурус, или книжная полка. Большой художник направлен одновременно в прошлое и будущее. Прошлое — культурный код, будущее — претензия на собственный вклад в новое искусство.
Соррентино глубок как в своих чувственных вещах — «Молодость» и «Великая красота», так и в политико-философских исканиях — «Молодой папа». Чем любопытен новый фильм, так это попыткой совместить два этих нарратива.
«Грация» выступает довольно ясным комментарием политического кризиса Италии и Европы, где власть держат в руках недееспособные пожилые мужи, пытающиеся лишь формально поддерживать реноме государственных институтов. Чего стоит только сцена приёма главы Португалии в Риме.
Сам главный герой, стареющий президент, играет роль жирной метафоры сегодняшней элиты. Однако Паоло проявляет к нему одно очень важное качество — сочувствие. Он показан одиноким, уставшим, мыслящим, тоскующим по утраченному человеком, который давно устремлён в себя, нежели вовне. Соррентино мастерски связывает политические контрапункты с личными дилеммами протагониста, поднимая вопросы эмпатии власти, ответственности и универсальности опыта.
Лишь распутав нити духовных противоречий, президент принимает судьбоносные решения как для отдельных персонажей, так и для всей Италии. Однако — нюанс.
Не в осуждение режиссёру, скажу, что образ президента по нынешним временам выглядит неубедительно. Настолько масштабна фигура главы государства, что сводить его линию к принятию одного судебного решения выглядит комично. Хотя в контексте моральной развилки, выстроенной в фильме, логику разглядеть нетрудно, но не хватило широты. Не хватило наглости «Молодого папы», объёма не только характеров, но и общей фактуры.
На качество фильма это не влияет, так что это всего лишь моя пристрастность.
❤2😍1
Rolling stones
Foreign tongues
В странное время мы живем. Раз за разом выходят альбомы классиков музыки двадцатого века: McCartney, Deep Purple, и вот теперь, Rolling Stones. С другой стороны, по моему глубокому убеждению, не существует современной музыки. Если она звучит, она — современная.
Если про сэра Пола я говорил, как о мудром жреце, который облекает свою рефлексию в идеальные композиционные формы, то с Роллингами все совсем иначе. Я не знаю как, но их свежий релиз звучит абсолютно вне времени, или даже вне возраста. Музыканты играют, поют, мыслят в музыке так, как будто это молодой коллектив 21 века. Разумеется, жанр здесь скорее классический ритм энд блюз, но по новизне и накалу это бескомпромиссное сегодня.
Пытливый слушатель услышит блюз 60х, фанк 70х, хард рок 90х, однако это не выглядит как «воспоминание на тему». Это просто часть группы, его многослойное днк, где есть и то и другое и третье. По уровню записи, ее саунд дизайну, пластинка устремлена в мейнстрим; музыканты явно думают о молодой музыке, следят за нервом времени, чего стоит трогательный кавер на Amy Winehouse.
Настоящее счастье жить в одно время с хорошей музыкой.
Foreign tongues
В странное время мы живем. Раз за разом выходят альбомы классиков музыки двадцатого века: McCartney, Deep Purple, и вот теперь, Rolling Stones. С другой стороны, по моему глубокому убеждению, не существует современной музыки. Если она звучит, она — современная.
Если про сэра Пола я говорил, как о мудром жреце, который облекает свою рефлексию в идеальные композиционные формы, то с Роллингами все совсем иначе. Я не знаю как, но их свежий релиз звучит абсолютно вне времени, или даже вне возраста. Музыканты играют, поют, мыслят в музыке так, как будто это молодой коллектив 21 века. Разумеется, жанр здесь скорее классический ритм энд блюз, но по новизне и накалу это бескомпромиссное сегодня.
Пытливый слушатель услышит блюз 60х, фанк 70х, хард рок 90х, однако это не выглядит как «воспоминание на тему». Это просто часть группы, его многослойное днк, где есть и то и другое и третье. По уровню записи, ее саунд дизайну, пластинка устремлена в мейнстрим; музыканты явно думают о молодой музыке, следят за нервом времени, чего стоит трогательный кавер на Amy Winehouse.
Настоящее счастье жить в одно время с хорошей музыкой.
❤6
Автор: Василий Жуковский
Голос с того света
Не узнавай, куда я путь склонила,
В какой предел из мира перешла…
О друг, я все земное совершила;
Я на земле любила и жила.Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?
Без страха верь; обмана сердцу нет;
Сбылося все; я в стороне свиданья;
И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.Друг, на земле великое не тщетно;
Будь тверд, а здесь тебе не изменят;
О милый, здесь не будет безответно
Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.Не унывай: минувшее с тобою;
Незрима я, но в мире мы одном;
Будь верен мне прекрасною душою;
Сверши один начатое вдвоем.
Голос с того света
Не узнавай, куда я путь склонила,
В какой предел из мира перешла…
О друг, я все земное совершила;
Я на земле любила и жила.Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?
Без страха верь; обмана сердцу нет;
Сбылося все; я в стороне свиданья;
И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.Друг, на земле великое не тщетно;
Будь тверд, а здесь тебе не изменят;
О милый, здесь не будет безответно
Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.Не унывай: минувшее с тобою;
Незрима я, но в мире мы одном;
Будь верен мне прекрасною душою;
Сверши один начатое вдвоем.
❤2
Автор: Макс Филиппов
О Краткой сущности буддизма
О краткой сущности буддизма
Один в Казани размышлял,
Пожалуй, форма остракизма
И грандиознейший финал.
Тарковский вверил Эдуарду
По сути непосильный труд —
Достать духовную кокарду
Из глубины сибирских руд.
Вертинский манкий колокольчик
Стругацкой девственной степи…
О, где же маленький креольчик?
Концовкой лишь qui ne finit
Jamais. Языковая стяжка —
Весь список морем не прочтён.
Гор чудных каменная пряжка —
Апокриф искренних имён.
О Краткой сущности буддизма
О краткой сущности буддизма
Один в Казани размышлял,
Пожалуй, форма остракизма
И грандиознейший финал.
Тарковский вверил Эдуарду
По сути непосильный труд —
Достать духовную кокарду
Из глубины сибирских руд.
Вертинский манкий колокольчик
Стругацкой девственной степи…
О, где же маленький креольчик?
Концовкой лишь qui ne finit
Jamais. Языковая стяжка —
Весь список морем не прочтён.
Гор чудных каменная пряжка —
Апокриф искренних имён.
❤5🔥1🍓1
Beck Bogert Appice
Рок музыка двадцатого столетия была прекрасна своей внезапностью. Раз в полгода могли собраться удивительные музыканты и сыграть абсолютно крышесносные песни. Затем, спустя год, распасться и уйти в историю.
Этим часто промышляли супер группы, по сути, разные представители одной тусовки, на основе уже солидного опыта, создавали настоящие шедевры. Самые известные, пожалуй: Cream, King Crimson, Emerson Lake and Palmer. Была в 1973 году такая группа Beck Bogert Appice. Поиграв с молодым Родом Стюартом, Бек позвал басиста Тима Богерта и барабанщика Кармайна Апписа из культовых психодилической команды 60х Vanilla fudge.
Записали один одноименный хард рок альбом. Материал получился жесткий, бескомпромиссным по звуку. На мой вкус, один из лучших начала 70х. Оставлю ссылку на концертное исполнение кавера Стиви Уандера “Superstition”, там есть, что послушать.
Рок музыка двадцатого столетия была прекрасна своей внезапностью. Раз в полгода могли собраться удивительные музыканты и сыграть абсолютно крышесносные песни. Затем, спустя год, распасться и уйти в историю.
Этим часто промышляли супер группы, по сути, разные представители одной тусовки, на основе уже солидного опыта, создавали настоящие шедевры. Самые известные, пожалуй: Cream, King Crimson, Emerson Lake and Palmer. Была в 1973 году такая группа Beck Bogert Appice. Поиграв с молодым Родом Стюартом, Бек позвал басиста Тима Богерта и барабанщика Кармайна Апписа из культовых психодилической команды 60х Vanilla fudge.
Записали один одноименный хард рок альбом. Материал получился жесткий, бескомпромиссным по звуку. На мой вкус, один из лучших начала 70х. Оставлю ссылку на концертное исполнение кавера Стиви Уандера “Superstition”, там есть, что послушать.
❤3🔥1🍓1
Автор: Денис Давыдов
Современная песня
Был век бурный, дивный век:
Громкий, величавый;
Был огромный человек,
Расточитель славы.
То был век богатырей!
Но смешались шашки,
И полезли из щелей
Мошки да букашки.
Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок,
Корчит либерала.
Деспотизма супостат,
Равенства оратор, —
Вздулся, слеп и бородат,
Гордый регистратор.
Томы Тьера и Рабо
Он на память знает
И, как ярый Мирабо,
Вольность прославляет.
А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло.
А глядишь: наш Лафает
Брут или Фабриций
Мужиков под пресс кладет
Вместе с свекловицей.
Фраз журнальных лексикон,
Прапорщик в отставке,
Для него Наполеон —
Вроде бородавки.
Для него славнее бой
Карбонаров бледных,
Чем когда наш шар земной
От громов победных
Колыхался и дрожал,
И народ в смятенье,
Ниц упавши, ожидал
Мира разрушенье.
Что ж? — Быть может, наш герой
Утомил свой гений
И заботой боевой,
И огнём сражений?..
Нет, он в битвах не бывал —
Шаркал по гостиным
И по плацу выступал
Шагом журавлиным.
Что ж? — Быть может, он богат
Счастьем семьянина,
Заменя блистанье лат
Тогой гражданина?..
Нет, нахально подбочась,
Он по дачам рыщет
И в театрах, развалясь,
Всё шипит да свищет.
Что ж? — Быть может, старины
Он бежал приманок?
Звёзды, ленты и чины
Презрел спозаранок?
Нет, мудрец не разрывал
С честолюбьем дружбы
И теперь бы крестик взял…
Только чтоб без службы.
Вот гостиная в лучах:
Свечи да кенкеты,
На столе и на софах
Кипами газеты;
И превыспренний конгресс
Двух графинь оглохших
И двух жалких баронесс,
Чопорных и тощих;
Всё исчадие греха,
Страстное новинкой;
Заговорщица-блоха
С мухой-якобинкой;
И козявка-егоза —
Девка пожилая,
И рябая стрекоза —
Сплетня записная;
И в очках сухой паук —
Длинный лазарони,
И в очках плюгавый жук,
Разноситель вони;
И комар, студент хромой,
В кучерской причёске,
И сверчок, крикун ночной,
Друг Крылова Моськи;
И мурашка-филантроп,
И червяк голодный,
И Филипп Филиппыч — клоп,
Муж… женоподобный, —
Все вокруг стола — и скок
В кипеть совещанья
Утопист, идеолог,
Президент собранья,
Старых барынь духовник,
Маленький аббатик,
Что в гостиных бить привык
В маленький набатик.
Все кричат ему привет
С аханьем и писком,
А он важно им в ответ:
Dominus vobiscum!
И раздолье языкам!
И уж тут не шутка!
И народам и царям —
Всем приходит жутко!
Всё, что есть, — всё пыль и прах!
Всё, что процветает, —
С корнем вон! — Ареопаг
Так определяет.
И жужжит он, полн грозой,
Царства низвергая…
А России — Боже мой! —
Таска… да какая!
И весь размежёван свет
Без войны и драки!
И России уже нет,
И в Москве поляки!
Но назло врагам она
Всё живет и дышит,
И могуча, и грозна,
И здоровьем пышет,
Насекомых болтовни
Внятием не тешит,
Да и место, где они,
Даже не почешет.
А когда во время сна
Моль иль таракашка
Заползёт ей в нос, — она
Чхнёт — и вон букашка!
1836 год
Современная песня
Был век бурный, дивный век:
Громкий, величавый;
Был огромный человек,
Расточитель славы.
То был век богатырей!
Но смешались шашки,
И полезли из щелей
Мошки да букашки.
Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок,
Корчит либерала.
Деспотизма супостат,
Равенства оратор, —
Вздулся, слеп и бородат,
Гордый регистратор.
Томы Тьера и Рабо
Он на память знает
И, как ярый Мирабо,
Вольность прославляет.
А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло.
А глядишь: наш Лафает
Брут или Фабриций
Мужиков под пресс кладет
Вместе с свекловицей.
Фраз журнальных лексикон,
Прапорщик в отставке,
Для него Наполеон —
Вроде бородавки.
Для него славнее бой
Карбонаров бледных,
Чем когда наш шар земной
От громов победных
Колыхался и дрожал,
И народ в смятенье,
Ниц упавши, ожидал
Мира разрушенье.
Что ж? — Быть может, наш герой
Утомил свой гений
И заботой боевой,
И огнём сражений?..
Нет, он в битвах не бывал —
Шаркал по гостиным
И по плацу выступал
Шагом журавлиным.
Что ж? — Быть может, он богат
Счастьем семьянина,
Заменя блистанье лат
Тогой гражданина?..
Нет, нахально подбочась,
Он по дачам рыщет
И в театрах, развалясь,
Всё шипит да свищет.
Что ж? — Быть может, старины
Он бежал приманок?
Звёзды, ленты и чины
Презрел спозаранок?
Нет, мудрец не разрывал
С честолюбьем дружбы
И теперь бы крестик взял…
Только чтоб без службы.
Вот гостиная в лучах:
Свечи да кенкеты,
На столе и на софах
Кипами газеты;
И превыспренний конгресс
Двух графинь оглохших
И двух жалких баронесс,
Чопорных и тощих;
Всё исчадие греха,
Страстное новинкой;
Заговорщица-блоха
С мухой-якобинкой;
И козявка-егоза —
Девка пожилая,
И рябая стрекоза —
Сплетня записная;
И в очках сухой паук —
Длинный лазарони,
И в очках плюгавый жук,
Разноситель вони;
И комар, студент хромой,
В кучерской причёске,
И сверчок, крикун ночной,
Друг Крылова Моськи;
И мурашка-филантроп,
И червяк голодный,
И Филипп Филиппыч — клоп,
Муж… женоподобный, —
Все вокруг стола — и скок
В кипеть совещанья
Утопист, идеолог,
Президент собранья,
Старых барынь духовник,
Маленький аббатик,
Что в гостиных бить привык
В маленький набатик.
Все кричат ему привет
С аханьем и писком,
А он важно им в ответ:
Dominus vobiscum!
И раздолье языкам!
И уж тут не шутка!
И народам и царям —
Всем приходит жутко!
Всё, что есть, — всё пыль и прах!
Всё, что процветает, —
С корнем вон! — Ареопаг
Так определяет.
И жужжит он, полн грозой,
Царства низвергая…
А России — Боже мой! —
Таска… да какая!
И весь размежёван свет
Без войны и драки!
И России уже нет,
И в Москве поляки!
Но назло врагам она
Всё живет и дышит,
И могуча, и грозна,
И здоровьем пышет,
Насекомых болтовни
Внятием не тешит,
Да и место, где они,
Даже не почешет.
А когда во время сна
Моль иль таракашка
Заползёт ей в нос, — она
Чхнёт — и вон букашка!
1836 год
❤4🔥1🍓1
Автор: Наум Сагаловский
Поручик Голицын
Посвящается М.Гулько
Красиво живу я. Сижу в ресторане –
балык, помидоры, грибочки, икра.
А рядом со мною – сплошные дворяне,
корнеты, поручики и юнкера.
Погоны, кокарды, суровые лица,
труба заиграет – и с маршем на плац –
корнет Оболенский, поручик Голицын,
хорунжий Шапиро и вахмистр Кац…
Поручик Голицын изволит подняться
и так вопрошает, растерян и пьян:
”С каких это пор Блюменфельды и Кацы
присвоили звание русских дворян?..”
Я вижу – по нём уже плачет больница,
хорунжий Шапиро горит, как огонь:
”Закрой поддувало, поручик Голицын!
Корнет Оболенский, сиди, не сифонь!”
Схватились, друг друга берут на прицелы,
так тесно, что яблоку негде упасть.
А Кац говорит: ”Господа офицеры!
Ой, мало вас била советская власть!..
Не надо, не надо ругаться и злиться,
хорунжий Шапиро, не стоит трудов!
Все знают, что этот поручик Голицын –
такой же Голицын, как я – Иванов…”
Мы были, конечно, в дворянах когда-то,
но те времена далеко-далеко,
и всё это выдумки нашего брата,
любимца толпы – есаула Гулько.
А просто – красиво живут за границей,
и сколько захочется – смейся, паяц! –
таксист Оболенский, рабочий Голицын,
писатель Шапиро и вахмистр Кац…
1983 год
Поручик Голицын
Посвящается М.Гулько
Красиво живу я. Сижу в ресторане –
балык, помидоры, грибочки, икра.
А рядом со мною – сплошные дворяне,
корнеты, поручики и юнкера.
Погоны, кокарды, суровые лица,
труба заиграет – и с маршем на плац –
корнет Оболенский, поручик Голицын,
хорунжий Шапиро и вахмистр Кац…
Поручик Голицын изволит подняться
и так вопрошает, растерян и пьян:
”С каких это пор Блюменфельды и Кацы
присвоили звание русских дворян?..”
Я вижу – по нём уже плачет больница,
хорунжий Шапиро горит, как огонь:
”Закрой поддувало, поручик Голицын!
Корнет Оболенский, сиди, не сифонь!”
Схватились, друг друга берут на прицелы,
так тесно, что яблоку негде упасть.
А Кац говорит: ”Господа офицеры!
Ой, мало вас била советская власть!..
Не надо, не надо ругаться и злиться,
хорунжий Шапиро, не стоит трудов!
Все знают, что этот поручик Голицын –
такой же Голицын, как я – Иванов…”
Мы были, конечно, в дворянах когда-то,
но те времена далеко-далеко,
и всё это выдумки нашего брата,
любимца толпы – есаула Гулько.
А просто – красиво живут за границей,
и сколько захочется – смейся, паяц! –
таксист Оболенский, рабочий Голицын,
писатель Шапиро и вахмистр Кац…
1983 год
❤4❤🔥1🔥1
Автор: Макс Филиппов
…
Туман рассеялся: давно ль
Он пил из поля травные настои?
Росли бы здесь акации, секвойи, —
Но рацио утрачивает роль.
Три шапки туч, три покрывала дня
Висят как заколдованные грады;
Их медно-серебристые громады,
Пожалуй, что-то значат для меня.
Я напишу письмо; в нём расскажу
Про снег, вот-вот ложащийся под лыжи,
Отлив светила, так не кстати рыжий
И небе обнимающим межу.
…
Туман рассеялся: давно ль
Он пил из поля травные настои?
Росли бы здесь акации, секвойи, —
Но рацио утрачивает роль.
Три шапки туч, три покрывала дня
Висят как заколдованные грады;
Их медно-серебристые громады,
Пожалуй, что-то значат для меня.
Я напишу письмо; в нём расскажу
Про снег, вот-вот ложащийся под лыжи,
Отлив светила, так не кстати рыжий
И небе обнимающим межу.
❤5🔥2💋2
Автор: Макс Филиппов
Дорога к храму
Стальные лапы Белой площади
Фасадной медью припорошены.
Стекло, бетон — венец генетики
Давно, а не дитя эстетики.
Сверкают вены криптацитами,
В рукопожатия отлитые;
Фонтан здесь как напоминание
Архаики — её сознание.
Одна лишь мысль белокаменная
Мир разрезает вне познания,
По месту где садит и ранено.
Из ниоткуда, по велению,
Фарфоровому дуновению
Стоит и бдит как пламя к выси
Лишь купол золотом коптит
Как шуба старой мудрой рыси.
По лабиринту, по-над пропастью
Встречаются смиренье с гордостью.
Дорога к храму
Стальные лапы Белой площади
Фасадной медью припорошены.
Стекло, бетон — венец генетики
Давно, а не дитя эстетики.
Сверкают вены криптацитами,
В рукопожатия отлитые;
Фонтан здесь как напоминание
Архаики — её сознание.
Одна лишь мысль белокаменная
Мир разрезает вне познания,
По месту где садит и ранено.
Из ниоткуда, по велению,
Фарфоровому дуновению
Стоит и бдит как пламя к выси
Лишь купол золотом коптит
Как шуба старой мудрой рыси.
По лабиринту, по-над пропастью
Встречаются смиренье с гордостью.
❤3
Эдуард Лимонов: эстетика мерзкого
Будучи большим поклонником поэзии Лимонова, прозу я оставлял в стороне. Как снежная шапка далёкой горы, мерцала она в тумане возможного будущего. И оно наступило. Я прочёл «Дневник неудачника».
Литературоведы до сих пор спорят над жанром этой вещи, отводя ей эпитет даже «поэзия в прозе»; я же вслед за автором назову её романом. Безусловно, по своей ритмичности, обрывочности и парцелляции мысли «Дневник» очень поэтичен. Видно, что отталкивался писатель от формы, а не от содержания. По своей природе Лимонов жаден: до славы, до эпатажа, жеста, главное — до самобытной фразы. Текст здесь — как партия в настольный теннис: он живёт кинетическим напряжением грядущего синтаксического оборота, вызывающего, кривого, но прекрасного своей новизной.
Принципиальное отличие большей части лимоновской прозы состоит в единоличной природе его творческого метода. Русская литература чаще всего ставила во главу угла общество, его страты, личностные типы; Эдуард Вениаминович поставил в центр собственного космоса самого себя. Здесь, дополню, он не одинок. Ещё в Серебряном веке подобный дискурс исповедовал Василий Розанов. Именно его, ввиду роли первооткрывателя, я считаю великим.
Одержимость Лимонова своей персоной — главное оружие и одновременно проклятие. Оружие — там, где необходимо снять условности быта, ведь только рассказчик знает истину. Соответственно получается некая игра в игре, за которой любопытно наблюдать. Проклятие же, заключается в искусственном сужении текста, так как при всей безусловности тезиса «жизнь — лучший художник» литература существует по своим законам. Да и потом, не каждая высказанная в книге мысль на вес золота.
Поначалу ты зачитываешься. Эпитеты и образы кажутся яркими, парадоксальными, хочется запомнить наизусть целые куски. Однако после сотой страницы текст начинает утомлять. Не скажу, что дело в самоповторах, скорее в огрублении пера. Вот ещё одна вульгарная постельная сцена, вот ещё один абсурдный анархистский тезис, помноженный на чёрный юмор. Меж тем хочется спросить: а в чём смысл? О чём это произведение? Распад личности? Крушение идеалов советской эмиграции? Лимонов сам перекрывает кислород своим идеям. Замыкая «Дневник» на себе, он отсекает возможность имплементации опыта. Все эти метания и поиски характерны и органичны лишь одному существу на свете — Эдуарду Лимонову. Отсутствие духовного горизонта гасит живой интерес читателя. Всё выглядит ярко, живо, местами изящно, но общая бессмысленность при единовременной претенциозности лишает чувства достоверности и, в конечном итоге, вкуса.
Книга однозначно заслуживает прочтения. Необычная, неистовая, сумасбродная, как и её автор, проза. Но на один раз.
Будучи большим поклонником поэзии Лимонова, прозу я оставлял в стороне. Как снежная шапка далёкой горы, мерцала она в тумане возможного будущего. И оно наступило. Я прочёл «Дневник неудачника».
Литературоведы до сих пор спорят над жанром этой вещи, отводя ей эпитет даже «поэзия в прозе»; я же вслед за автором назову её романом. Безусловно, по своей ритмичности, обрывочности и парцелляции мысли «Дневник» очень поэтичен. Видно, что отталкивался писатель от формы, а не от содержания. По своей природе Лимонов жаден: до славы, до эпатажа, жеста, главное — до самобытной фразы. Текст здесь — как партия в настольный теннис: он живёт кинетическим напряжением грядущего синтаксического оборота, вызывающего, кривого, но прекрасного своей новизной.
Принципиальное отличие большей части лимоновской прозы состоит в единоличной природе его творческого метода. Русская литература чаще всего ставила во главу угла общество, его страты, личностные типы; Эдуард Вениаминович поставил в центр собственного космоса самого себя. Здесь, дополню, он не одинок. Ещё в Серебряном веке подобный дискурс исповедовал Василий Розанов. Именно его, ввиду роли первооткрывателя, я считаю великим.
Одержимость Лимонова своей персоной — главное оружие и одновременно проклятие. Оружие — там, где необходимо снять условности быта, ведь только рассказчик знает истину. Соответственно получается некая игра в игре, за которой любопытно наблюдать. Проклятие же, заключается в искусственном сужении текста, так как при всей безусловности тезиса «жизнь — лучший художник» литература существует по своим законам. Да и потом, не каждая высказанная в книге мысль на вес золота.
Поначалу ты зачитываешься. Эпитеты и образы кажутся яркими, парадоксальными, хочется запомнить наизусть целые куски. Однако после сотой страницы текст начинает утомлять. Не скажу, что дело в самоповторах, скорее в огрублении пера. Вот ещё одна вульгарная постельная сцена, вот ещё один абсурдный анархистский тезис, помноженный на чёрный юмор. Меж тем хочется спросить: а в чём смысл? О чём это произведение? Распад личности? Крушение идеалов советской эмиграции? Лимонов сам перекрывает кислород своим идеям. Замыкая «Дневник» на себе, он отсекает возможность имплементации опыта. Все эти метания и поиски характерны и органичны лишь одному существу на свете — Эдуарду Лимонову. Отсутствие духовного горизонта гасит живой интерес читателя. Всё выглядит ярко, живо, местами изящно, но общая бессмысленность при единовременной претенциозности лишает чувства достоверности и, в конечном итоге, вкуса.
Книга однозначно заслуживает прочтения. Необычная, неистовая, сумасбродная, как и её автор, проза. Но на один раз.
❤4
Нолан, Бродский и Гомер
Возвращаясь с экранизации Одиссеи Нолана, и найдя её добротной, но весьма заурядной, вспомнил я другого классика, размышляющего над эпопеей Гомера.
Уехав из СССР в 1972 году, Иосиф Бродский переживал колоссальный личностный слом. Предательство близких, полная перемена бытия, расставание с сыном Андреем Басмановым. Как и любой большой художник, поэт нашел утешение в мировой культуре. Его отъезд на запад, с явной непредставимостью возвращения, легко лёг на фундамент расставания Одиссея с сыном Телемаком.
«Одиссей Телемаку» не зря выполнено в форме свободного стиха, ведь эстетика должна была восходить к греческому гекзаметру, а не напоминать читателю о классической русской ритмике. В результате получился таинственный, как волны бескрайнего моря, текст, который за несколько строк описывает все странствия античного героя, простирая руки в звучную автору современность.
Автор: Иосиф Бродский
Одиссей Телемаку
Мой Телемак,
Троянская война
окончена. Кто победил — не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки…
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни… Милый Телемак,
все острова похожи друг на друга,
когда так долго странствуешь; и мозг
уже сбивается, считая волны,
глаз, засоренный горизонтом, плачет,
и водяное мясо застит слух.
Не помню я, чем кончилась война,
и сколько лет тебе сейчас, не помню.
Расти большой, мой Телемак, расти.
Лишь боги знают, свидимся ли снова.
Ты и сейчас уже не тот младенец,
перед которым я сдержал быков.
Когда б не Паламед, мы жили вместе.
Но может быть и прав он: без меня
ты от страстей Эдиповых избавлен,
и сны твои, мой Телемак, безгрешны.
1972 год.
Возвращаясь с экранизации Одиссеи Нолана, и найдя её добротной, но весьма заурядной, вспомнил я другого классика, размышляющего над эпопеей Гомера.
Уехав из СССР в 1972 году, Иосиф Бродский переживал колоссальный личностный слом. Предательство близких, полная перемена бытия, расставание с сыном Андреем Басмановым. Как и любой большой художник, поэт нашел утешение в мировой культуре. Его отъезд на запад, с явной непредставимостью возвращения, легко лёг на фундамент расставания Одиссея с сыном Телемаком.
«Одиссей Телемаку» не зря выполнено в форме свободного стиха, ведь эстетика должна была восходить к греческому гекзаметру, а не напоминать читателю о классической русской ритмике. В результате получился таинственный, как волны бескрайнего моря, текст, который за несколько строк описывает все странствия античного героя, простирая руки в звучную автору современность.
Автор: Иосиф Бродский
Одиссей Телемаку
Мой Телемак,
Троянская война
окончена. Кто победил — не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки…
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни… Милый Телемак,
все острова похожи друг на друга,
когда так долго странствуешь; и мозг
уже сбивается, считая волны,
глаз, засоренный горизонтом, плачет,
и водяное мясо застит слух.
Не помню я, чем кончилась война,
и сколько лет тебе сейчас, не помню.
Расти большой, мой Телемак, расти.
Лишь боги знают, свидимся ли снова.
Ты и сейчас уже не тот младенец,
перед которым я сдержал быков.
Когда б не Паламед, мы жили вместе.
Но может быть и прав он: без меня
ты от страстей Эдиповых избавлен,
и сны твои, мой Телемак, безгрешны.
1972 год.
❤3
Ну и в продолжении темы.
Автор: Осип Мандельштам
…
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
На головах царей божественная пена, —
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
И море, и Гомер — всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
1915 год.
Автор: Осип Мандельштам
…
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
На головах царей божественная пена, —
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
И море, и Гомер — всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
1915 год.
❤3
Николай Гумилев
Африканский дневник
Купил, значит, я полное собрание сочинений Николая Гумилева. Вернее, то, что доступно на данный момент, ведь до настоящего полного издания ещё далеко. Не поверите, но меня интересовали отнюдь не стихи, но «Африканский дневник».
Гумилёв был не только гениальным поэтом, но и одним из пионеров российской африканистики. В начале двадцатого века он посетил несколько стран таинственного континента, совершив важные этнографические изыскания, ставшие фундаментом будущей науки. Свои странствия он описал в мемуарном цикле «Африканский дневник».
Сделаю оговорку, тут я пристрастен. Зафиксированное Николаем Степановичем крайне созвучно моим научным и романтическим интересам. Особенно в о тех местах, где побывал я сам. Однако добавлю, что и с общей исторической точки зрения, это чтение по-настоящему увлекательно. Меткий глаз Гумилёва мастерски вычленяет увлекательные детали быта и политики России и заморских стран.
Важнейший документ гениального человека.
Африканский дневник
Купил, значит, я полное собрание сочинений Николая Гумилева. Вернее, то, что доступно на данный момент, ведь до настоящего полного издания ещё далеко. Не поверите, но меня интересовали отнюдь не стихи, но «Африканский дневник».
Гумилёв был не только гениальным поэтом, но и одним из пионеров российской африканистики. В начале двадцатого века он посетил несколько стран таинственного континента, совершив важные этнографические изыскания, ставшие фундаментом будущей науки. Свои странствия он описал в мемуарном цикле «Африканский дневник».
Сделаю оговорку, тут я пристрастен. Зафиксированное Николаем Степановичем крайне созвучно моим научным и романтическим интересам. Особенно в о тех местах, где побывал я сам. Однако добавлю, что и с общей исторической точки зрения, это чтение по-настоящему увлекательно. Меткий глаз Гумилёва мастерски вычленяет увлекательные детали быта и политики России и заморских стран.
Важнейший документ гениального человека.
💋2❤1
«Хозяин и работник» — притча об ответственности
Подобно Достоевскому, Лев Николаевич Толстой жемчужен своими малыми вещами. Повестями и рассказами, где смирительная рубашка короткой формы выдавливает из автора художественую мысль предельной концентрации. «Хозяин и работник» — начало позднего, самого загадочного и мистического периода творчества писателя. 1895 год. Где-то вдалеке уже виднеются «Воскресение» и «Хаджи-Мурат».
Не буду здесь залезать на территорию специалистов по Толстому, лишь поделюсь соображением, кажущимся мне несколько любопытным. Чем охарактеризовали себя XVIII–XIX века в истории России? Помимо становления имперского могущества, приращения территориями, данные полтора столетия означались сломом общественного договора и, как следствие, размыванием ответственности. Как? Чистая диалектика. Посудите сами: петровская эпоха, блистательная гением и кровью, требовала сверхусилий от каждой страты социума, особенно от элит. Первый русский император по сути вынужден был воспитать новое поколение сильных управленцев-единомышленников, чьи методы отвечали требованиям скорее будущего, чем настоящего. Результаты этой своеобразной педагогической работы оказались столь впечатляющими, что Россия, несмотря на последующий хаос дворцовых переворотов, закрепила за собой статус мировой державы.
Далее произошёл переход к третьему поколению новой элиты — поколению стагнации и роскоши, по Ибн Хальдуну. Этому как нельзя кстати подходило шаткое положение Екатерины Великой в самом начале её правления: она была вынуждена сменить кнут на пряник, освободив дворян от обязательной службы — то есть от ответственности.
Это привело к появлению таких типажей, как Онегин, в русской литературе; искусство ярко и точно отзывалось на метаморфозы выпуклой реальности. Можем вспомнить помещиков из «Мёртвых душ» для пущей наглядности. Таким образом, к концу XIX века произошло размежевание элит и народа. Конечно, процесс шёл ещё со времён полного закрепощения крестьян при Алексее Михайловиче, по объективным экономическим причинам. Психологически же, на мой взгляд, это произошло ввиду отрыва дворянства от хозяйственного цикла: ведь если ты делом не служишь империи, то каково твоё участие в жизни страны? Народившийся купеческий класс постигла та же аберрация сознания, которую так живо показал Лев Николаевич Толстой. Его Брехунов — хозяин жизни, сумасброд и самодур, вовлекающий в опасные авантюры своих рабочих. Интересно, как это противоречие иерархии разрешает символ беспощадной природы — зимний лес. Столкнувшись с ощущением ползущей, леденящей смерти, Брехунов прибегает к самопожертвованию , закрыв собой работника Никиту. Он берёт на себя ответственность, осознавая истинную природу человеческого существования. Это притча о том, как высший класс общества искупает грехи перед бесправным большинством, потому как именно они вогнали людей в то самое бесправие.
«Хозяин и работник» — мрачное пророческое предостережение Льва Толстого.
Подобно Достоевскому, Лев Николаевич Толстой жемчужен своими малыми вещами. Повестями и рассказами, где смирительная рубашка короткой формы выдавливает из автора художественую мысль предельной концентрации. «Хозяин и работник» — начало позднего, самого загадочного и мистического периода творчества писателя. 1895 год. Где-то вдалеке уже виднеются «Воскресение» и «Хаджи-Мурат».
Не буду здесь залезать на территорию специалистов по Толстому, лишь поделюсь соображением, кажущимся мне несколько любопытным. Чем охарактеризовали себя XVIII–XIX века в истории России? Помимо становления имперского могущества, приращения территориями, данные полтора столетия означались сломом общественного договора и, как следствие, размыванием ответственности. Как? Чистая диалектика. Посудите сами: петровская эпоха, блистательная гением и кровью, требовала сверхусилий от каждой страты социума, особенно от элит. Первый русский император по сути вынужден был воспитать новое поколение сильных управленцев-единомышленников, чьи методы отвечали требованиям скорее будущего, чем настоящего. Результаты этой своеобразной педагогической работы оказались столь впечатляющими, что Россия, несмотря на последующий хаос дворцовых переворотов, закрепила за собой статус мировой державы.
Далее произошёл переход к третьему поколению новой элиты — поколению стагнации и роскоши, по Ибн Хальдуну. Этому как нельзя кстати подходило шаткое положение Екатерины Великой в самом начале её правления: она была вынуждена сменить кнут на пряник, освободив дворян от обязательной службы — то есть от ответственности.
Это привело к появлению таких типажей, как Онегин, в русской литературе; искусство ярко и точно отзывалось на метаморфозы выпуклой реальности. Можем вспомнить помещиков из «Мёртвых душ» для пущей наглядности. Таким образом, к концу XIX века произошло размежевание элит и народа. Конечно, процесс шёл ещё со времён полного закрепощения крестьян при Алексее Михайловиче, по объективным экономическим причинам. Психологически же, на мой взгляд, это произошло ввиду отрыва дворянства от хозяйственного цикла: ведь если ты делом не служишь империи, то каково твоё участие в жизни страны? Народившийся купеческий класс постигла та же аберрация сознания, которую так живо показал Лев Николаевич Толстой. Его Брехунов — хозяин жизни, сумасброд и самодур, вовлекающий в опасные авантюры своих рабочих. Интересно, как это противоречие иерархии разрешает символ беспощадной природы — зимний лес. Столкнувшись с ощущением ползущей, леденящей смерти, Брехунов прибегает к самопожертвованию , закрыв собой работника Никиту. Он берёт на себя ответственность, осознавая истинную природу человеческого существования. Это притча о том, как высший класс общества искупает грехи перед бесправным большинством, потому как именно они вогнали людей в то самое бесправие.
«Хозяин и работник» — мрачное пророческое предостережение Льва Толстого.
❤3💯1🆒1
Автор: Валерий Брюсов
Грядущие Гунны
Где вы, грядущие гунны, Что тучей нависли над миром! Слышу ваш топот чугунный По еще не открытым Памирам.На нас ордой опьянелой Рухните с темных становий — Оживить одряхлевшее тело Волной пылающей крови.Поставьте, невольники воли, Шалаши у дворцов, как бывало, Всколосите веселое поле На месте тронного зала.Сложите книги кострами, Пляшите в их радостном свете, Творите мерзость во храме, - Вы во всем неповинны, как дети! А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры, Унесем зажженные светы, В катакомбы, в пустыни, в пещеры.И что, под бурей летучей. Под этой грозой разрушений, Сохранит играющий Случай Из наших заветных творений? Бесследно все сгибнет, быть может, Что ведомо было одним нам, Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном.
1904
Грядущие Гунны
Где вы, грядущие гунны, Что тучей нависли над миром! Слышу ваш топот чугунный По еще не открытым Памирам.На нас ордой опьянелой Рухните с темных становий — Оживить одряхлевшее тело Волной пылающей крови.Поставьте, невольники воли, Шалаши у дворцов, как бывало, Всколосите веселое поле На месте тронного зала.Сложите книги кострами, Пляшите в их радостном свете, Творите мерзость во храме, - Вы во всем неповинны, как дети! А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры, Унесем зажженные светы, В катакомбы, в пустыни, в пещеры.И что, под бурей летучей. Под этой грозой разрушений, Сохранит играющий Случай Из наших заветных творений? Бесследно все сгибнет, быть может, Что ведомо было одним нам, Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном.
1904
❤2❤🔥2