1.
Все причины - во мне, все личины
В тусклом свете лучины разума
Время личное с шага чинного
Переходит на бег трусцой

Я стою, а вокруг меня мчится
Неразборчиво пёстро разного
Вакханалия. Что случилось-то
С безмятежным моим Творцом?

Этот мир
мчится
мимо
Города,
вёсны,
зимы
Провожаю
их взглядом

Или кажется это мне
И тебя среди них нет,
Или ты среди них там
Исчезаешь по городам...

Если весь этот мир
превратился в пунктир,
Означает ли это, что Я - не мир?

2.
Сквозь потоки пространства-времени
Различаю тебя отчётливо
Мы с тобою, похоже, замкнуты
В белом шуме, как в белом сне

Мы с тобой, похоже, совсем одни
Безрассудно транжирим топливо
Лишь бы дальше от этой суеты
Оказаться наедине

Мы с тобой
Меж
Мирами
Новый мир
Строим
Сами
Чем его
Мы наполним

Только кажется снова мне
Что тебя в нём опять нет,
Или ты в нём всегда есть
Здесь или там, там или здесь...

В красной золотом шитой попоне
Рассупонился конь вороной.
Я тобой многократно не понят,
Да и ты - недопонята мной.

Недопонята мной, недопита,
Не изведать мне истины вкус.
Отбивают лихие копыта
Залихватскую дробь на скаку.

В изумрудах богатая сбруя
Красит стать вороного коня.
От обиды бессильной ору я -
Как возможно меня не понять?!

Чтобы смысл уловить было легче,
Скрупулёзно фильтрую слова,
Не каким-то там птичьим наречьем -
Языком Александра и Льва!

Не смирюсь даже в пламени тризны
С тем, что вряд ли подвластно уму -
Что нельзя объяснить в этой жизни
Ничего. Никогда. Никому.

...И медленно часики тикают в такт -
Тик-так, тик-так, тик-так...


В траве недалеко
от моего порога
Кузнец себе сидел,
Сидел, седел,
и никого не трогал

Скрипел, скребя тихонечко
под дверью,
Цепляя что-то звуком в ухе,
В слухе,
и за межреберьем

Я к звуку этому почти привык,
Ему вседенно и всенощно внемля.
Так привыкаешь слышать птичий крик
Звериный рык,
листа шуршание о землю.

Так мир напоминает о себе,
Пока твой взор упёрт в глухие стены --
Ты не один участвуешь в борьбе
За место в приютившей нас
Вселенной.

Таков вещей порядок был всегда
Так шли года, так утекали годы
Как сквозь ячеи невода вода
Брызг блеск и плеск
В песок впечатывает гордо.

Идиллия картины звуковой
Нарушена внезапно и жестоко
Всё тот же дом, поросший трын-травой,
Увитый паутинною канвой
Порог -- пустой -- и бесконечно одинокий

Служенье муз не терпит суеты,
А пустоты не жалует природа,
Меняя перепонки на хвосты,
Из былей в грёзы проводя мосты,
Бросая кость для следующего хода.

- Я - Таня! - сказала она,
руки мимолётно коснувшись,
И сбился отсчёт метронома,
И поршни готовы вразнос.

- Я - Таня! - сказала она,
И ангельским голосом в уши
Проникла, как в форточку дома,
В котором не жили давно.

...Дыхание восстановить,
Изящную шутку отвесить,
Успеть визуальный контакт
Поймать, закрепить, удержать...

Возможность грядущей любви,
Надежда на покуролесить
Так неотвратимо близка,
Что даже колени дрожат.

- Я - Таня! - и - Ну, я пошла!
О, Господи, что это было?!
Засохла любви пастила
И больно заныло в груди...

О, Таня, зачем ты была?
Зачем ты вообще приходила?
Концерт "Улетевших"?! Да ла...
Да? Ладно. Ещё приходи.

Об одном, о другом,
Но всё время об этом
Мысли-контрабандисты
мечутся через границу
Между явью и сном
На пороге рассвета

Те же мысли, что и всегда же,
Но - не те, если присмотреться.
В масть и цвет потайные дверцы
Под развесистым камуфляжем -

О делах, что успеть бы сделать,
О словах, что не прозвучали,
Или бросить всё
И начать сначала?..
Только как к началу попасть?

Не пропасть, не попасть в пропасть,
В Пасть, разверзшуюся в моей памяти,
Впасть в забвения оцепенение
Это всё одной цепи звенья

Зазвенят, зазывая призывно,
Пряча в звоне намётки мотива -
Нотки те же, мелодия новая, свежая
Оживает, порхает, дрожит,
Будоражит и дразнит
прозрачное кружево,
Крутит, кружит сквозь пекло и стужу
Неизвестно, куда ведущий,
Но, как хочется, чтобы туда, где лучше,
Призрачный путь.

Как ступить на него,
как идти по пути,
Как сберечь на пути
путеводный мотив,
Не забыть... Не забудь...
Не забудь... Не забыть...
Быть... Будь...
Быть.

В сераль, мой друг, в сераль!
Ведь там покойно спит[ь]ся.
Исчезла вдаль печаль,
Мятежный дух воспрял,
Просторный зал, и бал,
Я дам прекрасных лица
Наперечёт узнал
И с ними воспарял!

Но беззаботный смех
Не может долго длиться;
Разнузданных утех
Развеялся туман
Тех, кто имел успех,
Я отпустил молиться
За тех, кому господь
Не пожалел ума.

Как тут выжить
Не сорваться
Как дотянууууться
Солнце ниже
И к закату
Тяяяянется гооод
врееееемя ухоооодиииит

Как не уколоть, как не уколоться
Вместе теплее, но больней
Из распахнутых в небеса колодцев
Скоро повалит первый снег

Зря надежду
Дарит осень
В пёстрое крааааасит
Снова между
Приморозит
Миг, и теплоооо уйдёёёт
не удержаааать

Как не изменить, как не измениться
Не потеряться во тьме
В запечатанных наглухо ресницах
Тускло искрится первый снег

Как не обмануть, как не обмануться
Заново верить трудней
Под триоли мерцающего пульса
В небе порхает первый снег

На дорогах лужи, слякоть и грязь,
Я бреду в потемках с работы усталый.
Я шагаю по лужам, про себя матерясь,
Ты была прекрасной! Какой же ты стала?!

Осенняя! Москва!
Дорогая столица!
Кругом летят мелькают
Незнакомые лица
На лицах незнакомых
Знакомые мины,
Идите вы мимо!
Пошли вы все... Мимо!

Тягомотно настолько, что не хочу
От постылой тоски даже выпить с соседом.
Не спасёт ни Чумак, ни визиты к врачу,
Да пошло оно на....! Я отсюда уеду!

Осенняя! Москва!
Дорогая столица!
Да просто задолбали
Незнакомые лица.
Пусть даже незнакомцы
Сплошь чисты и невинны,
Идите вы мимо!
Пошли вы все... Мимо!

Извини, доканала твоя суета,
Истерично цепляюсь за мысль о ретрите.
Надо срочно бежать, и я знаю, куда -
Эй, покеда, Москва! Встречай меня, Питер!

Осенний! Петербург!
Ты же тоже столица!
Но здесь хочу читать стихи,
А не материться!
И по каналам рассекать
Беспечным дельфином,
А кто идёт мимо -
Пускай идёт... Мимо!

Расскажу-ка я вам, молодёжь, одну старую историю. Случилась она тогда, когда нормальных персональных компьютеров в стране ещё не было, а был БК-001...

Дааа... БК-001, но и он появился не вдруг и не сразу. Началась эта история загадочно и таинственно, с того, что ни с того, ни с сего, в школе, которую я посещал, закрыли на ремонт два смежных кабинета на первом этаже.
Что же в этом особенного, спросите вы? Обычное дело! И будете неправы, потому что произошло это в разгар учебного года, и никаких очевидных причин для такого скоропостижного начала ремонта не было. Никто не взрывал кабинет химии (который был на третьем этаже в другом конце крыла), трубы и батареи отопления были в полном порядке, так же, как стены, пол и потолок.

Пару дней мы, тогдашние девятиклассники, пробегая мимо коридора, обращали внимание на шум и пыль, но очень быстро перестали замечать ремонтно-строительную движуху, ненавязчиво вписавшуюся в повседневный школьный ландшафт.
И вот, в один прекрасный день, директриса Раиса Пална (в молодые годы метавшая молот, что позднее очень укрепило её авторитет среди учащихся) посетила нашу шкодливую компанию и сообщила, что прервавшиеся в связи с увольнением учителя информатики (напомните рассказать об этом отдельно, оно того стоит) уроки по соответствующему предмету, наконец, возобновляются.
И представила нового учителя, которого мы не сразу заметили за её внушительной, пышущей здоровьем и устремлённостью в светлое будущее фигурой.

По насторожившемуся классу прокатился шёпоток:
- Где? Где он?!
- Кто?
- Да учитель новый по информатике! Ты чем слушаешь, Толстый?!
- А чё сразу Толстый? Вон, Петрик вообще ворон пасёт!
- О, так вон же он, на фоне доски не виден почти!...
И действительно, пиджак и брюки, робко выглядывавшие из-за лучащейся мощью и величием директрисы, практически сливались с тщательно вымытой классной доской.
Торчавшая же из вóрота пиджака лохматая голова была абсолютно неподвижна, как если бы существовала категорически отдельно от тела, и была частью учебного реквизита, и поэтому совершенно не привлекла ничьего внимания, однако в узких прорезях подслеповато прищуреных глаз угадывалось медленное движение зрачков. Угадывалось - потому что наверняка сказать, есть оно или только кажется, было совершенно невозможно. За исключением высокого лба, украшенного густыми бровями, и крючковатого с широкими крыльями длинного носа, вся оставшаяся часть лица представляла собой густые заросли волос цвета "перец с солью"  достаточной длины, чтобы скрывать какие бы то ни было особенности физиономии и черепа.
- Знакомьтесь! Александр Фёдорович Аулов, прошу любить и жаловать! - зычный глас Раисы Палны не знал преград. Не узнал он их и в этот раз.

За что любить АФ, как мы впоследствии стали называть Александра Фёдоровича, нам понятно не было. Опыт с двумя предыдущими учителями информатики не обещал ничего радостного, а уж любовью там не пахло и в помине. Мы не были злыми, нет. Просто всё то, о чём пытались рассказывать нам эти прекрасные, каждый в своём, люди, было нам, "советским детям начала 70-х из семей служащих" сильно параллельно. Вот математика - это да! И физика - дааа!! Литература - это ваащее!!! (Так классная же наша была учителем литературы и русского языка) Английский - ваащее каейф! (Тут надо сделать две ремарки. Во-первых, с педагогом повезло только второй подгруппе, а во-вторых, я могу быть не вполне объективен, ведь больше никому из класса, насколько мне известно, не было интересно просто читать англо-русский/русско-английский словарь Мюллера).

Между тем, события продолжали разворачиваться, как брошенный в воду комок промокашки.

В воздухе ещё висели звенящие обертона директорского напутствия, а самой директрисы уже и след простыл.
АФ бочком переместился вдоль доски к учительскому столу и скромно присел на краешек стула, не сводя с класса прищуреных глаз.
Разумеется, мы восприняли этот взгляд как вызов, и немедленно показали себя во всей красе. Начавшееся перешёптывание быстро переросло в полноголосый ор, причём класс разделился на две части - одна, которую составляли оболдуи и талантливые разгильдяи, принялась куролесить, а вторая, объединившая девчонок и тихонь, старалась призвать первую к спокойствию.
Так прошла минута, другая, третья... Увлёкшись нежданной восхитительной запретной свободой, мы на какое-то время напрочь забыли о присутствии в классе АФ и о том, что, вообще-то идёт урок. А опомнившись, удивились повторно.
Потому что АФ ни на миллиметр не изменил своего положения в пространстве, а о том, что кое-что всё-таки произошло, свидетельствовал лишь классный журнал, пребывавший обычно в начале урока на своём привычном месте  в центре учительского стола, но сейчас непостижимым образом оказавшийся открытым прямо перед АФ.

Это было настолько неожиданно, что шум в классе прекратился внезапно и одномоментно, как концовка песни в хорошо сыгранном музыкальном коллективе.
- Чтож, давайте знакомиться, - скрипучим голосом произнёс АФ, и начал называть фамилии учеников нашего класса в порядке их записи в журнале не глядя в журнал, а продолжая сканировать нас взглядом сквозь почти сомкнутые веки.

Жутковато зрелище, должен вам признаться! А с учётом того, что в классе было тридцать четыре человека, как никого не посетил кондратий -- так это просто чудо.

Стремительно закончив одностороннее знакомство, прошедшее в оглушительной тишине, АФ ненадолго замолчал, после чего, встал, и, прокашлявшись нехорошим кашлем, размеренно изрёк:
- Такое, значит, дело, мои дорогие. Я готов научить вас всему, что знаю, но только при условии, что вы захотите учиться.
И, пока мы переваривали этот незнакомый для нас педагогический концепт, добавил:
- Тому, кто не захочет учиться, я без всяких вопросов и контрольных поставлю в четверти три. Или четыре - если попросите. А говорить я буду только в полной тишине...

И в этот момент мы не выдержали. Поднявшаяся в одно мгновение на высоту пятиэтажного дома волна вакханалии и сиюминутной вседозволенности рухнула и поглотила весь класс без остатка.
А АФ сел, как ни в чём не бывало, на место, достал из портфеля какую-то книжку, раскрыл её на заложенной верёвочкой странице, и приложил к лицу. По крайней мере, так это выглядело со стороны.
В такой позе единства и борьбы противоположностей нас и застал конец урока. С началом звонка АФ поднялся из-за стола, подошёл к доске и размашисто написал на ней несколько слов, на которые, разумеется, никто из нас не обратил никакого внимания.

Уроки информатики в 9-м классе случались дважды в неделю.
Следующая пара занятий с АФ прошла по проверенному жизнью сценарию - звонок -> сорок пять минут праздника непослушания -> звонок, и это пока не надоедало! Ах, сколько всего успевало твориться на этих анархических уроках! Обмены записками, морские бои, ребусы, шарады, перестрелки жёваной бумагой из ручек, списывание домашек по предстоящим урокам (да, ботаны тоже времени не теряли)...

Идиллию сломал мой друг Лёха Соболев, отличник, активист, комсомольский лидер (у него, как и у многих комсомольских лидеров, была интересная судьба; один из двух награждённых медалистов (тут необходима ремарка: из стартового состава 34 человека в 9 классе до выпускного доучились все 34, правда, шестеро моих одноклассников, подававших большие надежды в волейболе, перешли в школу с профильным уклоном; из 28 выпускников на медали разичного достоинства претендовали 12 человек, гарантированно (по итогам экзаменов и баллов в аттестатах) получить их должны были семеро, а получили в итоге только двое, ибо в гороно закончились медали)); он даже, кажется, отсидел срок, как многие комсомольские лидеры тех времён, переквалифировавшиеся в банкиров).