Человек, который в двадцать лет не мог толком написать письмо, через восемнадцать лет выступал на дебатах в Оксфорде
Малкольм Литтл попал в тюрьму в 1946 году за кражу со взломом. За плечами у него были годы улицы: воровство, наркотики, ни одного дня, вложенного в себя.
В первой тюрьме его прозвали Сатаной, так яростно он проклинал всё святое. На улице он мог заговорить кого угодно, а на бумаге не мог связать двух фраз.
И вот что важно: он уже пробовал начинать. Брал книги, читал, но пропускал каждое незнакомое слово и в итоге не понимал, о чём книга. Позже он сам признал, что только изображал чтение.
Годы уходят не на лень, они уходят на такие старты, после которых ничего не меняется.
Тогда он попросил в тюремной школе словарь, тетради и карандаши.
Два дня просто листал, не веря, что на свете столько слов. А потом открыл первую страницу и переписал её от руки целиком, вплоть до знаков препинания.
Наутро проснулся с мыслью об этих словах и переписал вторую страницу. А со временем и весь словарь.
Серьёзный старт это не громкое решение в понедельник. Это начало с того места, где ты на самом деле стоишь, а не там, где тебе хочется стоять. Он не стал делать вид, что умеет читать, он вернулся к первой странице.
Поэтому потерянные годы стираются не временем, а глубиной.
Год, в котором ты не пропускаешь ни одного незнакомого слова, перевешивает десять лет, в которых ты только изображал. Не начинай с того, кем хочешь казаться, начни с того, чего не умеешь.
Не начинай с плана на пять лет, начни с первой страницы. Не начинай заново каждый месяц, начни один раз и не останавливайся. Как только появился моментум, не теряй его.
Шесть лет он провёл за решёткой, и каждую свободную минуту читал, в библиотеке или на нарах. Об этом времени он написал в автобиографии: до тех пор он никогда не был так по-настоящему свободен. Человек сидел в камере и впервые в жизни был свободен.
Годы улицы ему никто не вернул. Их просто перевесило то, что он построил после. Так происходит всегда, когда старт серьёзный.
Малкольм Литтл попал в тюрьму в 1946 году за кражу со взломом. За плечами у него были годы улицы: воровство, наркотики, ни одного дня, вложенного в себя.
В первой тюрьме его прозвали Сатаной, так яростно он проклинал всё святое. На улице он мог заговорить кого угодно, а на бумаге не мог связать двух фраз.
И вот что важно: он уже пробовал начинать. Брал книги, читал, но пропускал каждое незнакомое слово и в итоге не понимал, о чём книга. Позже он сам признал, что только изображал чтение.
Годы уходят не на лень, они уходят на такие старты, после которых ничего не меняется.
Тогда он попросил в тюремной школе словарь, тетради и карандаши.
Два дня просто листал, не веря, что на свете столько слов. А потом открыл первую страницу и переписал её от руки целиком, вплоть до знаков препинания.
Наутро проснулся с мыслью об этих словах и переписал вторую страницу. А со временем и весь словарь.
Серьёзный старт это не громкое решение в понедельник. Это начало с того места, где ты на самом деле стоишь, а не там, где тебе хочется стоять. Он не стал делать вид, что умеет читать, он вернулся к первой странице.
Поэтому потерянные годы стираются не временем, а глубиной.
Год, в котором ты не пропускаешь ни одного незнакомого слова, перевешивает десять лет, в которых ты только изображал. Не начинай с того, кем хочешь казаться, начни с того, чего не умеешь.
Не начинай с плана на пять лет, начни с первой страницы. Не начинай заново каждый месяц, начни один раз и не останавливайся. Как только появился моментум, не теряй его.
Шесть лет он провёл за решёткой, и каждую свободную минуту читал, в библиотеке или на нарах. Об этом времени он написал в автобиографии: до тех пор он никогда не был так по-настоящему свободен. Человек сидел в камере и впервые в жизни был свободен.
Годы улицы ему никто не вернул. Их просто перевесило то, что он построил после. Так происходит всегда, когда старт серьёзный.
Небольшой рассказ о большом величии Евгения Леонова
Когда снимали в Тбилиси «Не горюй!», в перерыве между съемками Георгий Данелия решил навестить своего родственника Рамина Рамишвили (тот лежал с инфарктом, а съемки проходили недалеко от больницы). Позвал с собой Евгения Леонова:
- Рамин будет счастлив.
Врач завел гостей в палату. Рамин, когда увидел Леонова, расцвел. Даже порозовел. И соседи Рамина по палате расцвели. Смотрят на Женю и улыбаются.
Посидели в палате минут пять, стали прощаться. Тут врач попросил:
– Товарищ Леонов, пожалуйста, давайте зайдем в реанимацию. На минутку. Там очень тяжелые больные, пусть и они на вас посмотрят.
Зашли в реанимацию. Та же реакция. И тогда врач взмолился:
– Товарищ Леонов, давайте обойдем всех! Ведь сердце – это очень серьезно, а вы лучше любой терапии на них действуете!
Когда Данелия с Леоновым обошли все палаты и стали прощаться, врач сказал:
– А в женское отделение?
Делать нечего, обошли и женское отделение… Женя везде улыбался, шутил, – врач был прав, на больных Леонов действовал лучше любого лекарства.
Когда снимали в Тбилиси «Не горюй!», в перерыве между съемками Георгий Данелия решил навестить своего родственника Рамина Рамишвили (тот лежал с инфарктом, а съемки проходили недалеко от больницы). Позвал с собой Евгения Леонова:
- Рамин будет счастлив.
Врач завел гостей в палату. Рамин, когда увидел Леонова, расцвел. Даже порозовел. И соседи Рамина по палате расцвели. Смотрят на Женю и улыбаются.
Посидели в палате минут пять, стали прощаться. Тут врач попросил:
– Товарищ Леонов, пожалуйста, давайте зайдем в реанимацию. На минутку. Там очень тяжелые больные, пусть и они на вас посмотрят.
Зашли в реанимацию. Та же реакция. И тогда врач взмолился:
– Товарищ Леонов, давайте обойдем всех! Ведь сердце – это очень серьезно, а вы лучше любой терапии на них действуете!
Когда Данелия с Леоновым обошли все палаты и стали прощаться, врач сказал:
– А в женское отделение?
Делать нечего, обошли и женское отделение… Женя везде улыбался, шутил, – врач был прав, на больных Леонов действовал лучше любого лекарства.
