This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
ТиДжей Хэммонд/Рэнсом Драйсдейл
это видео...
Вообще, тут есть сюжетик небольшой и я очень надеюсь, что хоть немного понятно, что здесь происходит.
Не бейте тапками за этот пейринг, пожалуйста...
#edit
tt: @linixqwx_Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
💋14
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Я знаю, что тренд прошёл, но мне чутка плевать🌟
(Не знаю когда точно, но планирую выложить переписку Винтербоунсов)
tt: @linixqwx_
(Не знаю когда точно, но планирую выложить переписку Винтербоунсов)
tt: @linixqwx_
#переписка
#marvel
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Линикс творит🖤
Photo
Выстрелы сливались в один непрерывный грохот, от которого начинало звенеть в ушах. Над головой то и дело прошивали воздух короткие очереди. Баки почти не видел, что происходило впереди: между ним и противником мелькали фигуры солдат, обломки стен, вспышки выстрелов. Но Стива он видел всегда. Даже когда тот находился в нескольких десятках метров, даже когда вокруг было слишком много людей и слишком мало света. И сейчас Баки заметил, как Стив, пригнувшись за остатками грузовой машины, поднялся чуть выше, чтобы дать своим возможность продвинуться вперёд. На секунду – всего на одну – его силуэт оказался открытым. Раздалась очередь.
Баки не подумал.
Он вообще ничего не успел подумать. Тело среагировало раньше головы – так же, как реагировало сотни раз до этого, когда Стив ещё был худым мальчишкой, который лез в драку против тех, кто был вдвое больше него. Тогда Джеймс всегда оказывался между Стивом и неприятностями. В детстве это было почти смешно: оттащить его за воротник, подставить плечо под удар, потом выслушивать очередное «я сам могу». Позже это стало привычкой. Потом – обязанностью. А теперь Стив не был тем мальчишкой. Он был выше Баки, сильнее его во много раз, мог поднять то, что двое обычных солдат не смогли бы сдвинуть с места, и уже давно не нуждался в том, чтобы кто-то закрывал его собой. Но Баки этого будто не заметил. Он рванулся вперёд, толкнув Стива вниз за укрытие, и в следующий миг услышал несколько глухих ударов подряд. Что-то обожгло бок. Ноги вдруг стали ватными.
Он рухнул на землю не сразу. Сначала Барнс ещё попытался удержаться, сделал один шаг, второй, даже не понимая, почему они получаются такими неловкими. Потом ладонь сама прижалась к боку. Пальцы мгновенно стали влажными и теплыми. Он посмотрел на них, ннахмурившись, словно увидел что-то совершенно неуместное. Кровь. Много крови. Мысль почему-то не складывалась в голове. Не было привычного ощущения опасности, не было ясного понимания происходящего. Только резкий, глубокий страх, который поднимался где-то из живота и постепенно заполнял всё тело. Баки тяжело вдохнул – и воздух словно застрял в груди. Ещё один вдох вышел рваным, хриплым. Он попытался вдохнуть глубже, но боль в боку заставила его согнуться. Где-то рядом кричали солдаты, кто-то звал медика, Стив что-то говорил ему, но слова не доходили. Баки лежал на земле и смотрел в небо, совершенно потерянный. Впервые за очень долгое время он не знал, что делать.
Самым страшным было даже не то, что он ранен. Страшно было то, что он не мог заставить тело перестать дрожать. Баки сжал зубы, пытаясь взять себя в руки, но пальцы всё равно дрожали. Он хотел сказать Стиву, чтобы тот отступил, чтобы не стоял рядом, чтобы продолжал бой, потому что с ним всё нормально. Хотел пошутить. Хотел сказать какую-нибудь привычную ерунду, чтобы Роджерс перестал смотреть на него так, будто сейчас развалится весь мир. Но вместо слов из горла вырвался только короткий, судорожный вдох. Баки снова посмотрел на свою ладонь и вдруг понял, что ему действительно страшно. Не за Стива. Не за остальных. За себя. От этого стало ещё хуже.
Сознание возвращалось медленно. Сначала появился свет – мутный, белый, режущий глаза. Потом запах лекарств. Чей-то голос за стеной. Тяжесть собственного тела. Баки несколько раз моргнул, прежде чем понял, где находится. Лазарет. Он попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом: бок отозвался тупой, глубокой болью. Баки тихо выдохнул и замер, глядя куда-то в сторону. Значит, жив. Уже хорошо. Он почти успел расслабиться, когда услышал знакомые тяжёлые шаги.
Стив стоял возле койки уже несколько секунд и молчал. Это было хуже, чем если бы он сразу начал кричать. На нём всё ещё была форма, испачканная после боя, волосы растрепались, лицо выглядело усталым. Но взгляд был таким, что Джеймсу захотелось отвернуться. Стив смотрел на него не как на раненого товарища. Он смотрел на него как человек, который только сейчас позволил себе осознать, насколько близко всё было.
– Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
Баки сглотнул.
– Судя по всему, спас тебе жизнь.
– Не начинай.
Голос Стива был тихим, но от этого становился только жёстче. Он подошёл ближе, остановился у края койки и сжал пальцы в кулак, словно пытался удержать себя на месте. – Ты выбежал под огонь. Под огонь, Баки. Ради меня. Зачем? Я мог сам справиться. У меня был щит.
Баки хотел привычно усмехнуться. Хотел сказать: «Ну конечно мог». Хотел поддеть его, перевести всё в шутку, как делал всегда, когда становилось слишком серьёзно. Но не смог. Он просто смотрел на Стива снизу вверх, не произнося ни слова.
Стив продолжал говорить. Сначала зло, потом всё быстрее, будто всë накопившееся за несколько часов наконец прорвалось наружу. Он говорил о том, что Баки больше не мальчишка, что Стив не нуждается в няньке, что у него самого достаточно сил, чтобы выдержать пару выстрелов и что Баки не имеет права решать за него, кому рисковать жизнью. В каждом слове слышалось раздражение, но под ним было что-то другое, настолько очевидное, что Баки почти физически ощущал это в комнате. Страх. Стив боялся. Именно поэтому злился.
И всё же Баки впервые не мог выдержать его взгляда.
Он смотрел на Стива испуганно – совершенно открыто, без привычной усмешки, без ленивого выражения лица, без попытки показать, что всё под контролем. Его глаза чуть расширились, когда Стив сделал шаг ближе. Баки едва заметно отодвинулся на подушке, хотя двигаться было больно. Это движение получилось настолько непроизвольным, что Стив замолчал на полуслове.
Тишина в лазарете вдруг стала оглушительной.
Баки сам понял, что сделал, и быстро отвёл взгляд. Щёки неприятно обожгло. Он ненавидел это выражение на собственном лице. Ненавидел то, что Стив его увидел. Ненавидел, что сейчас не мог снова стать тем Баки, который всегда знал, что сказать, всегда умел улыбнуться и сделать вид, будто ничего серьёзного не произошло. Он крепче сжал простынь пальцами и тихо произнёс:
– Я не успел подумать.
Стив ничего не ответил.
– Просто увидел тебя, – продолжил Барнс, глядя куда-то в сторону. – И побежал. Я... не знаю. Наверное, привычка.
Последнее слово прозвучало почти виновато.
Стив медленно выдохнул и сел на стул возле койки. Злость с его лица никуда не исчезла, но стала другой – более тихой. Он несколько секунд смотрел на Баки, прежде чем заговорить.
– Ты мог умереть.
Баки молчал.
– Я знаю, что ты не думал, – сказал Стив уже спокойнее. – В этом и проблема.
Баки наконец посмотрел на него. Страх всё ещё оставался в глазах, но теперь к нему примешивалось что-то ещё – усталость, растерянность и почти детское непонимание того, почему человек, которого он всю жизнь защищал, вдруг так отчаянно пытается убедить его больше этого не делать.
– Ты ведь понимаешь, что я всё равно снова тебя прикрою, если понадобится?
Стив прикрыл глаза ладонью.
– Господи, Барнс.
И впервые за весь разговор уголок губ Баки дрогнул. Совсем немного. Не потому, что ему стало весело. Просто это было знакомо. Почти нормально.
Стив опустил руку и посмотрел на него.
– Только в следующий раз дай мне хотя бы возможность самому решить, когда мне умирать.
– Не обещаю.
– Я так и думал.
Баки снова откинулся на подушку. Боль никуда не исчезла. Страх тоже. Но теперь он хотя бы не оставался с ним один.
🌧️ 🌧️ 🌧️ 🌧️ © 🌧️ 🌧️ 🌧️ 🌧️
Ohh... Снова Стаки 40х годов. Да-да, мучайтесь. Я никогда не перестану их писать.
Баки не подумал.
Он вообще ничего не успел подумать. Тело среагировало раньше головы – так же, как реагировало сотни раз до этого, когда Стив ещё был худым мальчишкой, который лез в драку против тех, кто был вдвое больше него. Тогда Джеймс всегда оказывался между Стивом и неприятностями. В детстве это было почти смешно: оттащить его за воротник, подставить плечо под удар, потом выслушивать очередное «я сам могу». Позже это стало привычкой. Потом – обязанностью. А теперь Стив не был тем мальчишкой. Он был выше Баки, сильнее его во много раз, мог поднять то, что двое обычных солдат не смогли бы сдвинуть с места, и уже давно не нуждался в том, чтобы кто-то закрывал его собой. Но Баки этого будто не заметил. Он рванулся вперёд, толкнув Стива вниз за укрытие, и в следующий миг услышал несколько глухих ударов подряд. Что-то обожгло бок. Ноги вдруг стали ватными.
Он рухнул на землю не сразу. Сначала Барнс ещё попытался удержаться, сделал один шаг, второй, даже не понимая, почему они получаются такими неловкими. Потом ладонь сама прижалась к боку. Пальцы мгновенно стали влажными и теплыми. Он посмотрел на них, ннахмурившись, словно увидел что-то совершенно неуместное. Кровь. Много крови. Мысль почему-то не складывалась в голове. Не было привычного ощущения опасности, не было ясного понимания происходящего. Только резкий, глубокий страх, который поднимался где-то из живота и постепенно заполнял всё тело. Баки тяжело вдохнул – и воздух словно застрял в груди. Ещё один вдох вышел рваным, хриплым. Он попытался вдохнуть глубже, но боль в боку заставила его согнуться. Где-то рядом кричали солдаты, кто-то звал медика, Стив что-то говорил ему, но слова не доходили. Баки лежал на земле и смотрел в небо, совершенно потерянный. Впервые за очень долгое время он не знал, что делать.
Самым страшным было даже не то, что он ранен. Страшно было то, что он не мог заставить тело перестать дрожать. Баки сжал зубы, пытаясь взять себя в руки, но пальцы всё равно дрожали. Он хотел сказать Стиву, чтобы тот отступил, чтобы не стоял рядом, чтобы продолжал бой, потому что с ним всё нормально. Хотел пошутить. Хотел сказать какую-нибудь привычную ерунду, чтобы Роджерс перестал смотреть на него так, будто сейчас развалится весь мир. Но вместо слов из горла вырвался только короткий, судорожный вдох. Баки снова посмотрел на свою ладонь и вдруг понял, что ему действительно страшно. Не за Стива. Не за остальных. За себя. От этого стало ещё хуже.
Сознание возвращалось медленно. Сначала появился свет – мутный, белый, режущий глаза. Потом запах лекарств. Чей-то голос за стеной. Тяжесть собственного тела. Баки несколько раз моргнул, прежде чем понял, где находится. Лазарет. Он попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом: бок отозвался тупой, глубокой болью. Баки тихо выдохнул и замер, глядя куда-то в сторону. Значит, жив. Уже хорошо. Он почти успел расслабиться, когда услышал знакомые тяжёлые шаги.
Стив стоял возле койки уже несколько секунд и молчал. Это было хуже, чем если бы он сразу начал кричать. На нём всё ещё была форма, испачканная после боя, волосы растрепались, лицо выглядело усталым. Но взгляд был таким, что Джеймсу захотелось отвернуться. Стив смотрел на него не как на раненого товарища. Он смотрел на него как человек, который только сейчас позволил себе осознать, насколько близко всё было.
– Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
Баки сглотнул.
– Судя по всему, спас тебе жизнь.
– Не начинай.
Голос Стива был тихим, но от этого становился только жёстче. Он подошёл ближе, остановился у края койки и сжал пальцы в кулак, словно пытался удержать себя на месте. – Ты выбежал под огонь. Под огонь, Баки. Ради меня. Зачем? Я мог сам справиться. У меня был щит.
Баки хотел привычно усмехнуться. Хотел сказать: «Ну конечно мог». Хотел поддеть его, перевести всё в шутку, как делал всегда, когда становилось слишком серьёзно. Но не смог. Он просто смотрел на Стива снизу вверх, не произнося ни слова.
Стив продолжал говорить. Сначала зло, потом всё быстрее, будто всë накопившееся за несколько часов наконец прорвалось наружу. Он говорил о том, что Баки больше не мальчишка, что Стив не нуждается в няньке, что у него самого достаточно сил, чтобы выдержать пару выстрелов и что Баки не имеет права решать за него, кому рисковать жизнью. В каждом слове слышалось раздражение, но под ним было что-то другое, настолько очевидное, что Баки почти физически ощущал это в комнате. Страх. Стив боялся. Именно поэтому злился.
И всё же Баки впервые не мог выдержать его взгляда.
Он смотрел на Стива испуганно – совершенно открыто, без привычной усмешки, без ленивого выражения лица, без попытки показать, что всё под контролем. Его глаза чуть расширились, когда Стив сделал шаг ближе. Баки едва заметно отодвинулся на подушке, хотя двигаться было больно. Это движение получилось настолько непроизвольным, что Стив замолчал на полуслове.
Тишина в лазарете вдруг стала оглушительной.
Баки сам понял, что сделал, и быстро отвёл взгляд. Щёки неприятно обожгло. Он ненавидел это выражение на собственном лице. Ненавидел то, что Стив его увидел. Ненавидел, что сейчас не мог снова стать тем Баки, который всегда знал, что сказать, всегда умел улыбнуться и сделать вид, будто ничего серьёзного не произошло. Он крепче сжал простынь пальцами и тихо произнёс:
– Я не успел подумать.
Стив ничего не ответил.
– Просто увидел тебя, – продолжил Барнс, глядя куда-то в сторону. – И побежал. Я... не знаю. Наверное, привычка.
Последнее слово прозвучало почти виновато.
Стив медленно выдохнул и сел на стул возле койки. Злость с его лица никуда не исчезла, но стала другой – более тихой. Он несколько секунд смотрел на Баки, прежде чем заговорить.
– Ты мог умереть.
Баки молчал.
– Я знаю, что ты не думал, – сказал Стив уже спокойнее. – В этом и проблема.
Баки наконец посмотрел на него. Страх всё ещё оставался в глазах, но теперь к нему примешивалось что-то ещё – усталость, растерянность и почти детское непонимание того, почему человек, которого он всю жизнь защищал, вдруг так отчаянно пытается убедить его больше этого не делать.
– Ты ведь понимаешь, что я всё равно снова тебя прикрою, если понадобится?
Стив прикрыл глаза ладонью.
– Господи, Барнс.
И впервые за весь разговор уголок губ Баки дрогнул. Совсем немного. Не потому, что ему стало весело. Просто это было знакомо. Почти нормально.
Стив опустил руку и посмотрел на него.
– Только в следующий раз дай мне хотя бы возможность самому решить, когда мне умирать.
– Не обещаю.
– Я так и думал.
Баки снова откинулся на подушку. Боль никуда не исчезла. Страх тоже. Но теперь он хотя бы не оставался с ним один.
Ohh... Снова Стаки 40х годов. Да-да, мучайтесь. Я никогда не перестану их писать.
#зарисовка
#marvel
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Ребят, теперь, чтобы написать комментарий, нужно вступить в группу. Такое решение было принято из-за спама отвратительным контентом. 24/7 я мониторить не могу, поэтому так будет лучше. Надеюсь, что это не помешает вам. Если что, киньте группу в архив и всë. Спасибо за понимание.🌟
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Линикс творит🖤
Photo
Дождь барабанил по жестяному карнизу уже три часа. Фрэнк сидел на краю кровати, смотря в никуда. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал желтоватый свет на пол, выхватывая из мрака её силуэт.
Она спала. Дышала тихо, ровно, и это дыхание было единственным звуком, который перекрывал шум дождя. Касл посмотрел на неё, и внутри поднималась волна такой тошнотворной нежности, что становилось физически больно дышать.
Это случилось не вчера. И не сегодня. Это зрело месяцами. В том, как она не задавала лишних вопросов, когда он уходил в ночь. В том, как она молча ставила перед ним тарелку с едой, не требуя благодарности. В том, как она смотрела на него – без жалости, без страха, просто видя его.
И сегодня, когда она заснула, положив голову ему на плечо, он вдруг понял.
Мария.
Он закрыл глаза, ища привычную боль, какую-то острую, рваную рану, которая кровоточила годами. Но вместо этого нашёл лишь ноющую пустоту. Светлый образ жены и детей больше не стоял стеной между ним и миром. Он стал... воспоминанием. Тёплым, дорогим, но прошлым.
Фрэнк перевёл взгляд на свои руки.
– Прости, – прошептал он в темноту. Кому? Марии? Или девушке, спящей рядом?
Он предатель. Вот кто он. Чёртов предатель.
Мария умерла, а он жив. Он должен был хранить верность её памяти. Он поклялся себе, что больше никогда. Никого.
А теперь...
Фрэнк провёл ладонью по лицу. Щетина заскрипела под пальцами. Он снова посмотрел на неё. На прядь волос, упавшую на щёку. На то, как она подтянула колени к груди во сне, словно защищаясь от всего мира. Он хотел защитить её. Он хотел... он хотел жить с ней.
И это было самым страшным.
«Я не заслуживаю этого» пронеслось в голове Касла.
В горле стоял ком. Он не заслуживает тишины, в которой нет криков. Не заслуживает тепла, которое не отравлено виной. Не заслуживает того, чтобы снова начать дышать полной грудью.
Он думал, что любовь – это конечный ресурс. Что он потратил всю свою долю на Марию и детей. Что с ними похоронена и его способность чувствовать. Оказалось, нет. Она проросла снова, как сорняк сквозь асфальт, вопреки всему. И Фрэнк ненавидел себя за это.
Как он мог? Как он смеет чувствовать что-то, кроме той вечной, выжженной внутри скорби?
Он вспомнил руки Марии. Как она смеялась, запрокидывая голову. Как пахли её волосы. Это всё ещё было с ним. Это всё ещё было свято.
Но рядом спала другая женщина. И когда она касалась его, его сердце, казалось, начинало биться снова – не так, как раньше.
Фрэнк тихо встал и подошёл к окну. Он прижался лбом к холодному стеклу.
– Я не могу, – прошептал он отражению в стекле. – Не могу так поступить...
Он думал о Марии. О том, как она бы посмотрела на него сейчас. Осудила бы? Или... или поняла?
Он не знал ответа. И никогда не узнает. Это было самым жестоким.
За спиной послышался лёгкий шорох. Она проснулась.
– Фрэнк? – сонный, обеспокоенный голос. – Ты почему не спишь?
Он не обернулся. Не мог. Боялся, что если посмотрит ей в глаза, то всё поймёт окончательно. И тогда дороги назад не будет.
– Всё нормально, – сказал он, и голос его дрогнул. – Просто дождь разбудил.
Девушка не ответила сразу. Тишина затянулась настолько, что Фрэнк почти поверил, что она снова уснула. Но потом услышал, как скрипнула кровать, как босые ноги пошлёпали по холодному полу.
Она подошла. Не торопясь. И остановилась за его спиной – так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от неё. Тёплая ладонь легла ему на спину, между лопаток.
Фрэнк молчал. Слова застряли где-то в груди.
– Ты думаешь о них? – спросила она.
Это не был упрёк. Не был вопрос с подвохом. Девушка просто знала. И это было одной из тех вещей, за которые он... за которые он её...
Фрэнк медленно обернулся и посмотрел на неё... растрёпанную, сонную, в его старой футболке, которая была ей велика. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на него с этим бесконечным терпением во взгляде. Без осуждения. Без ожидания, что он немедленно всё исправит или объяснит.
Она просто ждала.
– Я не знаю, что делаю, – признался он. Голос сорвался на хрип. – Я не знаю, как это... как вообще можно...
Она шагнула ближе. Положила ладонь ему на грудь – туда, где под кожей билось что-то сломанное и живое одновременно.
– Я не прошу тебя забыть, – сказала она тихо. – Я никогда не попрошу тебя забыть, Фрэнк. Они – часть тебя. И я не хочу, чтобы это менялось.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно трескается.
– И я не хочу быть... заменой, – продолжила она, и в её голосе впервые за всё время мелькнула дрожь. – Я не хочу, чтобы ты был со мной, потому что тебе слишком больно оставаться одному. Я не хочу быть... – она запнулась, подбирая слово, – ...анестезией.
Фрэнк почувствовал, как эти слова ударили его. Потому что где-то в самой тёмной части себя он боялся того же. Что он использует её. Что это не любовь, а просто страх перед тишиной.
Но когда Касл посмотрел на неё – по-настоящему посмотрел – он понял, что это не так.
Он думал о ней, когда уходил в ночь. Не о Марии. О ней. Он думал, вернётся ли, успеет ли, увидит ли её снова. Он хотел приносить ей кофе по утрам. Фрэнк хотел слышать, как она ворчит, когда он забывает закрыть окно. Он хотел... он хотел мелочей. С ней.
– Ты не анестезия, – сказал он. Голос был хриплым, почти чужим.
Мужчина замолчал, потому что слова были слишком малы, слишком неуклюжи, чтобы вместить то, что он чувствовал.
Она ничего не сказала. Просто прижалась лбом к его груди. И Фрэнк, предатель, убийца, человек, который не заслуживает ничего хорошего в этой жизни, обнял её. Крепко. Так, как будто она была единственным, что удерживало его на поверхности.
Он почувствовал, как её пальцы сжались на его кофте. Как она медленно выдохнула. Свою собственную борьбу, свои собственные страхи. Она тоже боялась. Боялась, что он никогда не позволит себе быть счастливым.
– Я не знаю, как это делается, – прошептал он ей в волосы. – Я не знаю, как снова... как вообще...
– Тебе и не надо знать, — ответила она. — Просто... не уходи.
Это было всё.
И Фрэнк, который за годы после смерти семьи научился только уходить – от людей, от себя, от любой привязанности, — вдруг понял, что не хочет.
Мария.
Он отпускал её. Медленно, мучительно, но отпускал. И это было хуже, чем смерть.
Но где-то глубоко в груди он понимал: Он всё ещё жив. И, возможно, это не предательство.
Возможно, это то, чего бы хотела она.
Фрэнк закрыл глаза и позволил себе просто стоять с девушкой в темноте.
Она подняла голову и посмотрела на него. Долго, внимательно, будто запоминая каждую чёрточку его лица.
– Пойдём спать, – прошептала она наконец. И улыбнулась. Слабо, уголком губ, но это была улыбка. Настоящая.
Фрэнк кивнул. Позволил ей взять себя за руку и увести от окна. И когда он ложился рядом с ней, когда чувствовал тепло её тела и слышал её дыхание – он впервые за долгие годы не чувствовал себя одиноким.
Он думает, что всё ещё не заслуживает этого. Но, может быть, однажды он все таки поймет, что у каждого есть второй шанс на счастье.
Она положила ладонь ему на грудь. Прямо над сердцем. И Фрэнк накрыл её руку своей.
Может быть...
🌧️ 🌧️ 🌧️ 🌧️ © 🌧️ 🌧️ 🌧️ 🌧️
Ох Фрэнки... Старалась максимально передать его чувства. Все же он безумно любил свою семью.
Она спала. Дышала тихо, ровно, и это дыхание было единственным звуком, который перекрывал шум дождя. Касл посмотрел на неё, и внутри поднималась волна такой тошнотворной нежности, что становилось физически больно дышать.
Это случилось не вчера. И не сегодня. Это зрело месяцами. В том, как она не задавала лишних вопросов, когда он уходил в ночь. В том, как она молча ставила перед ним тарелку с едой, не требуя благодарности. В том, как она смотрела на него – без жалости, без страха, просто видя его.
И сегодня, когда она заснула, положив голову ему на плечо, он вдруг понял.
Мария.
Он закрыл глаза, ища привычную боль, какую-то острую, рваную рану, которая кровоточила годами. Но вместо этого нашёл лишь ноющую пустоту. Светлый образ жены и детей больше не стоял стеной между ним и миром. Он стал... воспоминанием. Тёплым, дорогим, но прошлым.
Фрэнк перевёл взгляд на свои руки.
– Прости, – прошептал он в темноту. Кому? Марии? Или девушке, спящей рядом?
Он предатель. Вот кто он. Чёртов предатель.
Мария умерла, а он жив. Он должен был хранить верность её памяти. Он поклялся себе, что больше никогда. Никого.
А теперь...
Фрэнк провёл ладонью по лицу. Щетина заскрипела под пальцами. Он снова посмотрел на неё. На прядь волос, упавшую на щёку. На то, как она подтянула колени к груди во сне, словно защищаясь от всего мира. Он хотел защитить её. Он хотел... он хотел жить с ней.
И это было самым страшным.
«Я не заслуживаю этого» пронеслось в голове Касла.
В горле стоял ком. Он не заслуживает тишины, в которой нет криков. Не заслуживает тепла, которое не отравлено виной. Не заслуживает того, чтобы снова начать дышать полной грудью.
Он думал, что любовь – это конечный ресурс. Что он потратил всю свою долю на Марию и детей. Что с ними похоронена и его способность чувствовать. Оказалось, нет. Она проросла снова, как сорняк сквозь асфальт, вопреки всему. И Фрэнк ненавидел себя за это.
Как он мог? Как он смеет чувствовать что-то, кроме той вечной, выжженной внутри скорби?
Он вспомнил руки Марии. Как она смеялась, запрокидывая голову. Как пахли её волосы. Это всё ещё было с ним. Это всё ещё было свято.
Но рядом спала другая женщина. И когда она касалась его, его сердце, казалось, начинало биться снова – не так, как раньше.
Фрэнк тихо встал и подошёл к окну. Он прижался лбом к холодному стеклу.
– Я не могу, – прошептал он отражению в стекле. – Не могу так поступить...
Он думал о Марии. О том, как она бы посмотрела на него сейчас. Осудила бы? Или... или поняла?
Он не знал ответа. И никогда не узнает. Это было самым жестоким.
За спиной послышался лёгкий шорох. Она проснулась.
– Фрэнк? – сонный, обеспокоенный голос. – Ты почему не спишь?
Он не обернулся. Не мог. Боялся, что если посмотрит ей в глаза, то всё поймёт окончательно. И тогда дороги назад не будет.
– Всё нормально, – сказал он, и голос его дрогнул. – Просто дождь разбудил.
Девушка не ответила сразу. Тишина затянулась настолько, что Фрэнк почти поверил, что она снова уснула. Но потом услышал, как скрипнула кровать, как босые ноги пошлёпали по холодному полу.
Она подошла. Не торопясь. И остановилась за его спиной – так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от неё. Тёплая ладонь легла ему на спину, между лопаток.
Фрэнк молчал. Слова застряли где-то в груди.
– Ты думаешь о них? – спросила она.
Это не был упрёк. Не был вопрос с подвохом. Девушка просто знала. И это было одной из тех вещей, за которые он... за которые он её...
Фрэнк медленно обернулся и посмотрел на неё... растрёпанную, сонную, в его старой футболке, которая была ей велика. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на него с этим бесконечным терпением во взгляде. Без осуждения. Без ожидания, что он немедленно всё исправит или объяснит.
Она просто ждала.
– Я не знаю, что делаю, – признался он. Голос сорвался на хрип. – Я не знаю, как это... как вообще можно...
Она шагнула ближе. Положила ладонь ему на грудь – туда, где под кожей билось что-то сломанное и живое одновременно.
– Я не прошу тебя забыть, – сказала она тихо. – Я никогда не попрошу тебя забыть, Фрэнк. Они – часть тебя. И я не хочу, чтобы это менялось.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно трескается.
– И я не хочу быть... заменой, – продолжила она, и в её голосе впервые за всё время мелькнула дрожь. – Я не хочу, чтобы ты был со мной, потому что тебе слишком больно оставаться одному. Я не хочу быть... – она запнулась, подбирая слово, – ...анестезией.
Фрэнк почувствовал, как эти слова ударили его. Потому что где-то в самой тёмной части себя он боялся того же. Что он использует её. Что это не любовь, а просто страх перед тишиной.
Но когда Касл посмотрел на неё – по-настоящему посмотрел – он понял, что это не так.
Он думал о ней, когда уходил в ночь. Не о Марии. О ней. Он думал, вернётся ли, успеет ли, увидит ли её снова. Он хотел приносить ей кофе по утрам. Фрэнк хотел слышать, как она ворчит, когда он забывает закрыть окно. Он хотел... он хотел мелочей. С ней.
– Ты не анестезия, – сказал он. Голос был хриплым, почти чужим.
Мужчина замолчал, потому что слова были слишком малы, слишком неуклюжи, чтобы вместить то, что он чувствовал.
Она ничего не сказала. Просто прижалась лбом к его груди. И Фрэнк, предатель, убийца, человек, который не заслуживает ничего хорошего в этой жизни, обнял её. Крепко. Так, как будто она была единственным, что удерживало его на поверхности.
Он почувствовал, как её пальцы сжались на его кофте. Как она медленно выдохнула. Свою собственную борьбу, свои собственные страхи. Она тоже боялась. Боялась, что он никогда не позволит себе быть счастливым.
– Я не знаю, как это делается, – прошептал он ей в волосы. – Я не знаю, как снова... как вообще...
– Тебе и не надо знать, — ответила она. — Просто... не уходи.
Это было всё.
И Фрэнк, который за годы после смерти семьи научился только уходить – от людей, от себя, от любой привязанности, — вдруг понял, что не хочет.
Мария.
Он отпускал её. Медленно, мучительно, но отпускал. И это было хуже, чем смерть.
Но где-то глубоко в груди он понимал: Он всё ещё жив. И, возможно, это не предательство.
Возможно, это то, чего бы хотела она.
Фрэнк закрыл глаза и позволил себе просто стоять с девушкой в темноте.
Она подняла голову и посмотрела на него. Долго, внимательно, будто запоминая каждую чёрточку его лица.
– Пойдём спать, – прошептала она наконец. И улыбнулась. Слабо, уголком губ, но это была улыбка. Настоящая.
Фрэнк кивнул. Позволил ей взять себя за руку и увести от окна. И когда он ложился рядом с ней, когда чувствовал тепло её тела и слышал её дыхание – он впервые за долгие годы не чувствовал себя одиноким.
Он думает, что всё ещё не заслуживает этого. Но, может быть, однажды он все таки поймет, что у каждого есть второй шанс на счастье.
Она положила ладонь ему на грудь. Прямо над сердцем. И Фрэнк накрыл её руку своей.
Может быть...
Ох Фрэнки... Старалась максимально передать его чувства. Все же он безумно любил свою семью.
#зарисовка
#marvel
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
9💔14
::Сейчас короче рандомно листаю лайкнутое в Яндекс музыке
::И делаю под это видео
Нет, мне не 50 лет, честно
tt: @linixqwx_
#edit
#marvel
2
«🔤 сли бы я... ммм... превратилась в камень, ты бы продолжила любить меня?»
Что Ванда точно не могла забыть, так это то, что вопрос был задан за завтраком. Нат стояла у кофеварки, а ведьма тем временем поглощала тосты. И этот неожиданный вопрос заставил её застыть, сильно призадумавшись. Нет, она не сомневалась в том, что будет любить Наташу любой, даже и каменной. Но ведь смысл, кажется, был совсем не в этом... И на мгновение у Максимофф появилось желание заглянуть Наташе в голову, но она не стала. Она давала обещание, и обещание это ни за что не нарушит.
Поэтому Ванда лишь поднимает свой алый взгляд и медленно кивает. А дожевав тост, добавляет короткое «разумеется». Наташа на это лишь мягко улыбается, ведет ноющим плечом и вскоре ставит перед ведьмой кружку с кофе. От темной поверхности поднимается пар. Ванда обхватывает кружку руками, но не пьет... Ей вдруг захотелось сказать что-то большее. Что-то, что имело бы более глубокий смысл, нежели простое «разумеется». Но Нат уже отвернулась к окну, наслаждаясь тихим видом. Утро снова стало просто утром.
— Разумеется, я люблю тебя, — сорвалось тихо, так тихо, что Ванда и сама не слышала, что говорит.
На улице шёл ледяной ливень, а она стояла в любимой красной куртке перед каменной плитой, под которой ничего не было, ведь... тела нет.
Дождь заглушил всхлип. Ванда стояла и смотрела, чувствуя, как тяжелеет тело. В груди просыпался страх, о котором она не может перестать думать: когда-нибудь вещи утратят её запах, когда-нибудь она забудет её голос, когда-нибудь...
Ведьма прикрыла глаза и невольно вспомнила тот самый завтрак. Тот странный вопрос, который теперь не покидал её ни на секунду. Знала ли Натали, что всё так обернётся? Может да, а может и нет. Максимофф уже никогда не узнает, что творилось в чужой голове.
А ноги по-прежнему не слушаются. Ванда делает глубокий вдох и поднимает глаза от плиты к деревьям, что шли вдоль ряда ничем не отличающихся друг от друга могил. В голове всё ещё множество мыслей, хороших и плохих. О её Натали. О них двоих. И всё же взгляд замечает что-то, чего здесь быть не должно.
Силуэт.
До боли знакомый силуэт, сверкнувший рыжей прядью. Сердце сжалось в надежде увидеть ту самую прекрасную улыбку, но фигура не повернулась к ней. Она пошла дальше в глубь деревьев, даже не пытаясь звать за собой. Может она понимала, что это бесполезно?
Тепло рук на плечах.
Тихий шёпот над ухом.
Ванда снова закрывает глаза.
😀 😀 🌧️ 🌧️ 🌧️ 🌧️
😀 😀 Наверное, когда я говорила, что любители влв дождутся заветных зарисовок... все ожидали не этого. Как говорится: счастья нет, но вы держитесь. А ещё когда-нибудь я перестану постить работы глубокой ночью. Однажды.
Что Ванда точно не могла забыть, так это то, что вопрос был задан за завтраком. Нат стояла у кофеварки, а ведьма тем временем поглощала тосты. И этот неожиданный вопрос заставил её застыть, сильно призадумавшись. Нет, она не сомневалась в том, что будет любить Наташу любой, даже и каменной. Но ведь смысл, кажется, был совсем не в этом... И на мгновение у Максимофф появилось желание заглянуть Наташе в голову, но она не стала. Она давала обещание, и обещание это ни за что не нарушит.
Поэтому Ванда лишь поднимает свой алый взгляд и медленно кивает. А дожевав тост, добавляет короткое «разумеется». Наташа на это лишь мягко улыбается, ведет ноющим плечом и вскоре ставит перед ведьмой кружку с кофе. От темной поверхности поднимается пар. Ванда обхватывает кружку руками, но не пьет... Ей вдруг захотелось сказать что-то большее. Что-то, что имело бы более глубокий смысл, нежели простое «разумеется». Но Нат уже отвернулась к окну, наслаждаясь тихим видом. Утро снова стало просто утром.
— Разумеется, я люблю тебя, — сорвалось тихо, так тихо, что Ванда и сама не слышала, что говорит.
На улице шёл ледяной ливень, а она стояла в любимой красной куртке перед каменной плитой, под которой ничего не было, ведь... тела нет.
Дождь заглушил всхлип. Ванда стояла и смотрела, чувствуя, как тяжелеет тело. В груди просыпался страх, о котором она не может перестать думать: когда-нибудь вещи утратят её запах, когда-нибудь она забудет её голос, когда-нибудь...
Ведьма прикрыла глаза и невольно вспомнила тот самый завтрак. Тот странный вопрос, который теперь не покидал её ни на секунду. Знала ли Натали, что всё так обернётся? Может да, а может и нет. Максимофф уже никогда не узнает, что творилось в чужой голове.
А ноги по-прежнему не слушаются. Ванда делает глубокий вдох и поднимает глаза от плиты к деревьям, что шли вдоль ряда ничем не отличающихся друг от друга могил. В голове всё ещё множество мыслей, хороших и плохих. О её Натали. О них двоих. И всё же взгляд замечает что-то, чего здесь быть не должно.
Силуэт.
До боли знакомый силуэт, сверкнувший рыжей прядью. Сердце сжалось в надежде увидеть ту самую прекрасную улыбку, но фигура не повернулась к ней. Она пошла дальше в глубь деревьев, даже не пытаясь звать за собой. Может она понимала, что это бесполезно?
Тепло рук на плечах.
Тихий шёпот над ухом.
Ванда снова закрывает глаза.
#зарисовка
#marvel
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
3