Жизнь на Плутоне
1.7K subscribers
160 photos
4 videos
431 links
Россия, Англия, Рим, Европа, космос, виндзоры, писатели, масоны и прочая.

Адрес для корреспонденции: Lifeonpluto@protonmail.com

Chat t.me/Moons_of_Pluto


@Belacqua_Shuah
Download Telegram
to view and join the conversation
Забавно, что расхожим представлением о древнеримских плебеях стало их противопоставление каким-то благородным «аристократам». В такой искаженной оптике «плебейский класс» приравнивается к некоей сферически-вакуумной «черни». В то время как плебейскими родами были и Юнии (из которых происходил и первый консул, и его потомок, убийца Цезаря, раздавленный при Филиппах), и Антонии (Марк Антоний), и Октавии (Октавиан до усыновления патрицием Юлием). Плебеи — абсолютно респектабельная, политически субъектная (трибунат) и огромная часть римского общества, не имеющая ничего общего с социальным дном.
(в рамках полемики с уважаемым @Life_on_Pluto, который прокомментировал мой пост о сходстве американской и немецкой культур)

Я довольно неважно, к своему стыду, разбираюсь в истории Рима, поэтому не буду касаться генезиса британской цивилизации. Позволю себе лишь отметить, что это случилось очень и очень давно – а формирование США произошло практически у нас на глазах.

Зато в обозримом прошлом видно мощное культурное влияние уже Великобритании на северную Германию, и Франции-Италии на южную. И в каком-то смысле, север – это квази-Британия, а юг – квази-Франкиталия.

(в частности, как лично мне кажется, баварский язык фонетически ближе к итальянскому, чем, собственно, к немецкому)

«Культурная колонизация Америки» не подразумевала непременного рукопожатия над Атлантикой. Во многом она «пошла сама». Безусловно, какие-то усилия предпринимались и непосредственно на государственном уровне, но я говорил о последствиях этого процесса, а не о его целях.

(и, естественно, этой «колонизации» активно препятствовали третьи силы. У европейцев весь XIX век было две немецких проблемы. Потом к ним почти прибавилась третья. Зачем же им еще одна Германия за океаном?)

Что касается «надежд кайзера», то мне кажется, что тут присутствует несколько неверное понимание его мотивов. Я полагаю, что Вильгельм хорошо осознавал, с кем имеет дело. Во-первых, война между США и Германией едва не началась в уже конце XIX века из-за Самоа и Филиппин. Во-вторых, главным союзником Германии в ПМВ стала Австрия, с которой Берлин до этого двести лет воевал. Это был ситуативный союз, обреченный на немедленный распад после войны. Хотя, казалось бы, близкие культуры, один язык, родственные связи…

(современной Украиной, например, управляют люди, выросшие в том же культурном пространстве, что и жители РФ. Они думают на русском языке, они читали те же книги и смотрели те же фильмы, что в люди в России. А толку?)

С Гитлером все трагикомичнее. У него было слепое пятно размером с Америку, он ее не видел, не знал и не хотел знать. «Там красивые небоскребы» ― вот уровень его интереса. Эта проблема называется «отсутствие формального образования». Эрнст Ганфштенгль, бедный, старался, как мог – смотри, Адольф, вот в США такая культура, вот такая наука, вот такое политическое влияние в мире, вот так там работает пресса. Нет, не интересно.

- Хочу дружить с Англией!
- Но почему?!
- Прост, лол.

Американцы использовали немецкую культуру как ступеньку для выхода на другой уровень. Насколько я могу судить, ногу с этой ступеньки они до сих пор не убрали. Поэтому я и делаю вывод, что если бы гегемоном вдруг стала Германия, особых перемен бы не было – основа ведь та же.

Что касается отсутствия этнических немцев в руководстве США, то это следствие американской внутренней политики. «Мы все американцы». Разрешено быть либо американцем, либо американцем угнетенного происхождения (+5% к рейтингу, если вы демократ). Я как-то писал о Шварценеггере. Это хрестоматийный пример требуемого от европейского эмигранта поведения, когда он встраивается в политическую систему США. Первое, что Арни сделал – сжег партбилет заявил «Я американец и всегда был американцем», после чего перестал разговаривать по-немецки.

(с небес на него умиленно взирали дедушки Эйзенхауэра и Трампа. И Фредерик Муленберг, положивший начало этой славной традиции)

Пользуясь случаем, хотел бы поблагодарить @Life_on_Pluto за его интересный канал, благодаря которому мои лакуны в истории Рима становятся не такими зияющими.
@begleita большое спасибо за развернутое пояснение. Очень интересно ваше мнение по двум вопросам, которые вы частично затронули/обозначили в комментарии:

1. Если Кайзер предвидел проблемы со Штатами, на что же он рассчитывал, вписываясь в австрийский наезд на Сербию, после чего война с Россией была неизбежна? План Шлиффена – ок, но неужели он не предвидел, что на смену русскому тяжеловесу англофранцузы немедленно выставят (или он сам влезет на ринг) перспективного и свежего «заокеанского новичка», что и произошло? То есть недооценил глубину англоамериканской «кооперации»? Помимо общей для всех тяжущихся сторон недооценки глубины, длительности и последствий конфликта. В итоге по факту в Великой войне оказались круглыми идиотами и самоубийцами ВСЕ, кроме американцев, что немного подрывает веру в прогностические способности всех причастных decision-maker’ов.

2. Если Бавария — квази-«Франкиталия», а север — под сильным британским влиянием (Ганновер?), то Пруссия — самостоятельный немецкий проект (или это и есть «север»/какова география влияния, о котором вы пишете?)? Было ли это влияние попыткой «управляемой унификации» извне? Или шло снизу «само собой» на манер германизации Штатов? Понимаю, что тут я влезаю на покрытую клубами дыма необъятную прифронтовую территорию «двух немецких проблем»... и всё же..
Вмешаюсь в дискуссию @Life_on_Pluto и @begleita:
В Пруссии Гогенцоллерны и Ганноверская ветвь Вельфов - лютеране (следовательно и браки были друг с другом, с Англией, Скандинавами, Голландией...), а в Баварии - католики Виттельсбахи (и почти все браки с Габсбургами - вот вам и союз Баварии и Австрии)
1. Первая мировая война действительно была авантюрой, к которой никто не был готов. При этом ее начала хотели все, потому что впереди был ПРИЗ. В 1914 году казалось, что удастся отделаться ссадинами или синяками; в 1918-м победителей выносили с переломами и сотрясениями (кроме США, разумеется). Проигравшие оказались на глубине двух метров под землей.

(если честно, вопрос «На что рассчитывал кайзер?» ― это лайт-версия вопроса «Почему началась ПМВ?». Люди до сих пор пишут тома исследований на эту тему)

Мысль о том, что Вильгельм недооценил степень англо-американского взаимодействия, кажется мне верным объяснением (но не единственным). Могу предположить, что если бы Франция пала (сценарий 1871 года), то позиция США была бы куда более нейтральной. США ведь помогают тем, кто выигрывает. Если бы весы качнулись в сторону Центральных держав, Америка без зазрения совести присоединилась бы к ним. Как же, такой повод деколонизировать Британскую Империю!

Парадокс ПМВ в том, что ее начало устраивало всех, но никто не знал, что делать дальше. Отсюда кончившиеся через полгода боеприпасы, позиционная война и быстрая потеря человеческого облика всеми сторонами конфликта (безумная пропаганда, изуверски жестокий Версальский мир, уродливые послевоенные границы).

И Вильгельм, и Гитлер влезли в авантюру. Разница состоит в том, что ПМВ была авантюрой для всех участников, а ВМВ – только для Германии. И Вильгельм допустил ошибку профессионала, а Гитлер – ошибку дилетанта.

(а эта ошибка стала следствием того, что Германию объединила Пруссия. Бавария бы повела себя иначе, тому пример Наполеоновские войны. Это очень хорошо иллюстрируется тем фактом, что сегодня Бавария есть, а Пруссии – нет).
2. Как правильно заметил уважаемый @PofigizmEsthetics, я провожу границу по конфессиям. Т.е, упрощенно говоря, протестантский север и католический юг.

(но есть очень много нюансов. Например, баварские Виттельсбахи были католиками, да. А пфальцские – протестантами. «Дуализьм!»)

Говоря о внешнем влиянии на Германию, я имею в виду именно культурное влияние («Квази-» ≠ «Крипто-»). О там, как это выглядело в Баварии, я уже писал (например, Октоберфест был придуман и организован итальянцем). Подобные явления, разумеется, были и на севере – для этого даже не обязательно контролировать немецкое государство извне (как Ганновер). Ярким примером культурного влияния Великобритании на Пруссию является Карлейль (вот хорошая иллюстрация от почтенного Михаила Каина). Оттуда же эта прусская тоска по колониям – «у англичан есть, значит и нам надо!»

(хотя вообще-то немцы отлично колонизировали Восточную Европу. Такими темпами она бы сама упала им руки через какие-то лет пятьдесят–сто. Но в Англии сказали, что это не настоящая колония, и старательные пруссы погребли в Африку).

О том, какую роль в унификации и объединении Германии сыграла Англия, я, к сожалению, сказать не могу – это за пределами моей скромной компетенции. Понятно, что единая Германия была на руку Великобритании, так как она связывала руки Франции. И поддержку Великобритании получила именно Пруссия, а не Бавария или Австрия.

(неудивительно, что Франция объединению всячески препятствовала, а позже вытаскивала кирпичи, чтобы ослабить конструкцию)

Была ли Пруссия самостоятельна? Полагаю, что настолько же, насколько была самостоятельна Бавария. Но, одновременно с этим, Пруссия была менее культурна. Объединение Германии эту проблему отчасти исправило, но, как показали последующие события, не до конца.
​​​​Кстати, об «этничностях» и “ancestry” — римляне тоже были не прочь посадовничать в плане генеалогических деревьев. Как известно, согласно имперской легенде, римляне произошли от троянских беженцев. В «Энеиде» есть эпизод, когда измученные скитаниями и невезением троянцы приплывают в Эпир, у западного побережья Греции. И — какие удача и совпадение — обнаруживается, что всем там заправляет троянский царевич Гелен (брат-близнец Кассандры, тоже прорицатель), угнанный в рабство сыном Ахилла (так вышло, с хозяином удачно подружился, да так, что тот ему царство в наследство отписал и немедленно умер). Следует трогательная сцена христосования с Андромахой (вдовой Гектора, тоже угнанной греками в рабство), бывшие соотечественники обмениваются караванами историй, плачут друг другу в тунику, лобызаются. Эней говорит, отплывая навстречу земле обетованной (Италии), что мол навсегда мы останемся братьями, и по родине, и по матери. А в действительности это просто так Август решил поощрить жителей окрестностей Акциума, где и случилась решающая виктория над Антонием и его «дикой» (африкано-азиатской) флотилией. Победитель повелел разбить там Победоград (Никополь), а местных жителей — записать римлянам в родню.

Поэта науськивают музы:
​​Буду «вслух» перечитывать «Энеиду», – ну, то есть оставлять на полях заметки (может, и обширные, как пойдет). Возьму перевод малоизвестного советского филолога Сергея Ошерова, чей текст – наверное, самый “современный”: вполне посильная обуза для взгляда и разума “миллениала”, в отличие, например, от перевода Брюсова (типичный пример “foreignization” перевода), да и Фета, или уж вовсе антикварных переводов Петрова или Жуковского (того хватило только на 2-ю песнь). Понятное дело, что «Энеида» – это сверх-книга, эдакий Акрополь от литературы, а потому она – что дышло, буду сворачивать, повинуясь одним только невежеству и поэтической вольности.
​​Книга 1. Примечание 1.

Автор

«Энеида» — это и реконструкция, и инверсия «Илиады» с «Одиссеей», причем, по мощи, мастерству исполнения и размаху равновеликая. Однако, в отличие от греческого эпоса, продукта деятельности целого поэтического think tank’а, вещь это глубоко и отчетливо авторская (даже страшно представить, как эта неподъемная ноша далась одному смертному человеку — семь столетий никто не мог даже близко подойти к гомеровскому гению, а Вергилий, один, взял и сделал, во многом превзойдя): разлитая по тексту фирменная Вергилиева меланхолия, фирменные же аллитерации (сгущение звуков и их перекличка внутри строки) и метонимии («оружие» вместо войны), кинематографически лихой монтаж сцен, постоянные отсылки к современным Поэту событиям, точность и экономия гармонических сил.

Поэтому и начинается она, в отличие от эллинских прототипов, не с императива, обращенного к музам, а с констатации от первого лица: «битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои — роком ведомый беглец — к берегам приплыл Лавинийским» (Arma virumque cano, Troiae qui primus ab oris Italiam fato profugus Laviniaque venit litora).

У греческого певца занимает полстраницы сбивчиво объяснить о чем весь сыр-бор, у римского — одно-единственное, лаконичное, сладостно звучащее предложение. Кто и как (троянский беженец, гонимый роком), при каких обстоятельствах (через битвы), куда (в Италию, к берегам Лавинийским, а Лавиния — это будущая жена Энея, которую он (квази-Ахилл) завоюет в поединке с Турном (квази-Гектором) в конце). В паре первых строк — вся поэма. Русские такое зовут «солнечным пушкинским гением».
​​Книга 1. Примечание 2.

Конфликт с богами

Посейдон гоняет Одиссея по морям и в гриву и в хвост, так как герой ослепил его уродца-сына Полифема, пусть и в порядке самообороны (но побахвалился, не удержался и плюнул в сторону повергнутого головореза с могущественной «крышей», за что герою и воздается). Словом, Посейдон скорее дуется, желает проучить с поправкой на масштаб гневливого и не терпящего дерзостей от людишек духа морской стихии. Еще на Одиссея в обиде Гелиос — команда одиссеидов, пока царь отдыхал, пустила на шашлык стадо священных быков — собственность божества. Однако, в итоге Афина этот конфликт улаживает, и герой таки добирается до Итаки. Заметим, что цель Одиссея — земная, осязаемая, «теплая и ламповая», родной дом и народ, любимая семья. Что же у Энея?

Юнона Энея ненавидит злой черной ненавистью. За что же? Потому что (перефразируем Джеймса Кэмерона) «будущее уже написано» — потомки Энея уничтожат любимый Юноной Карфаген. Да и Суд Париса она не забыла (как и гомосексуальную интрижку Юпитера с Ганимедом, тоже троянцем), а ведь Эней — дальний кузен и зять Париса, ну и троянец до кучи, логично же («ненависть злая ее питалась давней обидой»). Да и почему бы ей не поиздеваться над смертным, раз Палладе можно? В этом и есть «вина» Энея — «прадед в ответе за еще не родившегося прапраправнука». Дом Энея разрушен, друзья и родные убиты, впереди — сплошняком одни мегаломанские пророчества. Он почти один. «Жучка, запущенная в космос».

Едва Эней отплыл от берегов Сицилии, Юнона при помощи бога ветров Эола (которому она предлагает взятку в виде секса с нимфой, то есть занимается презираемым римлянами сводничеством) насылает страшную бурю («в пучину рушится небо»).

Само описание шторма — просто волшебное, очень киногеничное, дано с разных ракурсов. Лишь «конфликт юрисдикций» спасает троянцев: Эол «превысил полномочия», влезая в епархию Нептуна, и тот, из тщеславия, «вмиг усмиряет смятенное море». Троянцев прибивает к берегам Карфагена.

Так Вергилий вводит нас в «Воронью слободку» олимпийских богов — мелочных, злобных, склочных, жестоких, обуреваемых гордыней нравственных идиотов (ведь Вергилий — певец — “Ктулху” зачеркнуто — древних, до-олимпийских богов, о чем, может быть, поговорим далее).

Эжен Делакруа. Юнона и Эол.
Уважаемый @septicscepsis внес новое расширение в нашу беседу с уважаемым @begleita. Что с ходу подумалось?

1. «Норманнская теория» — родовая травма европейцев — ведь везде и повсюду — варварские германские племена, даже в Северной Африке, даже в Италии остготы с лангобардами!

2. «Освободившие» Францию от угнетателей-немцев якобинские потомки галло-римлян котировали греков даже выше собственно римлян. До сих пор у французов мелькает: «мы, гордые и единственные наследники афинских республиканских идеалов...».

3. Греческая Массилия связывает «французов» с Каталонией-Арагоном, а через них с Нуева Картахена и собственно, Карфагеном, а через его посредство — с эллинистическим востоком — круг замыкается!
​​Книга 1. Примечание 3.

Герой

Нравственным идиотом (правда, очень грустным и, очень к месту, часто и горько сетующим) часто предстает перед современным читателем и Эней. Но только на первый взгляд, о чем мы поговорим позднее.

А пока, в первой книге, Эней высаживается в Карфагене, охотится в окрестностях и встречается с матерью, Венерой. Тоже нравственной идиоткой. Мимолетом идут совершенно превосходные флешбеки Троянской войны, краткий каталог павших воинов — каждому по емкому эпитету — мелькающий в голове у прячущего при своих людях скорбь Энея, пока он, кривя душой, пытается приободрить товарищей.

Венера является Энею в обличье смертной девушки-охотницы — и, как заведенная, вдалбливает сыну «сверхценную идею» о его исключительной исторической миссии. Эней не получает ни толики материнской ласки, о чем жалобно сетует вслед уходящей богине, называя мать «тоже жестокой» (ведь к Энею и его спутникам жестоки всё и вся).

Эней — не просто пешка в низменной игре склочных олимпийских богов, он, что более важно, намертво припечатан «роком» (fatum – «тем, что напророчено») и обречен, тем не менее, выживать и убивать, дабы выполнить свое совершенно бесчеловечное предназначение (лечь костьми в основание грядущего через десять веков римского величия). А «Энеида» — история абсолютного, космического одиночества.

Венера, предвидя, что карфагеняне обойдутся с вооруженными заморскими мигрантами, как и подобает — как с пиратами, — летит апеллировать к Юпитеру. Единственное, что беспокоит мать — это не жизнь и не здоровье ее смертного, измученного бедствиями сына, а светлое будущее его далеких потомков: неужели не сбудется предсказание о римском миродержавии?

Юпитер обнадеживает Венеру и старательно пересказывает римский национальный миф от италийских битв Энея до Августа, который «власть ограничит свою — океаном, звездами — славу». Выглядит это немного неестественно и натужно.
​​Книга 1. Примечание 4.

Дидона

Юпитер, вняв нытью Венеры («Дочь, у тебя услышал»), смягчает сердце пунийцам, те принимают Энея и его поредевшую команду с почетом, но Венере этого мало («сыпьте больше заварки») — вдруг что не так на пути к римскому величию? Для верности она отправляет Купидона (под видом сына Энея Аскания, маленького мальчика) наслать любовный морок на карфагенскую царицу Дидону. Нельзя не заметить параллель с современницей Поэта Клеопатрой, при том портрет восточной красавицы — вполне комплиментарный, это вовсе не военно-пропагандистский шарж, это живая, смертная и деятельная женщина. В противоположность Калипсо (чьим аналогом Дидона является в «Энеиде»), к которой Одиссей угодил в сексуальное рабство вневременного и бездеятельного блаженства.

Дидона и так-то — дама с непростой судьбой: она вдова финикийского царя, убитого ее родным братом, узурпировавшим царство. Призрак мужа убедил ее бежать на запад, где она воспряла духом и погрузилась в государственные заботы, то есть перестала быть слабой женщиной-жертвой, превратилась в субъекта истории. А тут еще Венерины интриги. И что же теперь? Что станет с «отвыкшим любить» сердцем царицы? (спойлер: оно будет втоптано в землю).

Легкой походкой Эола Купидон идет вершить свое дело — это триллер и по накалу саспенса, и по оркестровке. Мимолетом задается контрастная динамика сладостной дремы Аскания, временно эвакуированного бабкой на небо, и «страшной страсти», которую предстоит внушить Дидоне Купидону, замаскированному под Аскания. Это совершенно гениально!

И вот — Карфаген, царские палаты, все пируют, тостуют, делают групповые селфи, Эней дает подробный отчет о Троянской войне (Вергилий при этом не пересказывает Илиаду, у него будет своя во второй части поэмы), и вот, уже вкусившая приворотного зелья, Дидона просит героя рассказать о гибели Трои и последующих 7-летних скитаниях троянцев. Книга первая завершается. Cliffhanger ending.
Избранные места из первой книги «Энеиды», по мере «слабых сил» (и по кокетливому выражению Набокова), резюмировал. Продолжать?
public poll

Да, интересно – 68
👍👍👍👍👍👍👍 93%

Нет, неинтересно – 2
▫️ 3%

Интересно, но вы всё заслойлерили, прочту как-нибудь сам(а) – 2
▫️ 3%

Что такое «Энеида»? Зачем это вообще? – 1
▫️ 1%

👥 73 people voted so far. Poll closed.
​​Книга 2. Примечание 1.

Триумф смерти и бегство от нее

«Смолкли все». Так начинается вторая книга — сгусток меланхолии, облаченный в совершенную поэтическую форму, страшная и завораживающая хроника уничтожения, унижений, ужаса, скорби и безумства.

Кроме несчастных Кассандры (математически точным пророчествам которой, по злому умыслу богов, никто из соотечественников не верит) и Лаокоона, чья страшная смерть — классика «хоррора» (жреца Нептуна и двух его сыновей душат и разрывают на куски два морских чудовища), безумны все троянцы. Их не смущает ни внезапное исчезновение греков, ни странный артефакт в виде коня, ни то, что внутри поделки гремит оружие. Будто насланное богами безумие мешает троянцам как следует наладить разведку или хотя бы внимательно осмотреть “дар данайцев”. Вместо этого они затаскивают коня в город и немедленно устраивают всеобщую вакханалию.

Энею снится Гектор. Это место очень сильное. Гектор является в том жутком виде, который главный защитник Трои приобрел после того, как Ахилл провез его труп волоком за своей колесницей. Гектор черен от крови и пыли, борода его в колтунах, он весь в набухших ранах и язвах. Он кратко вводит Энея в курс дела: греки взяли город, повсюду пожар и резня — беги! Кстати, ты воздвигнешь великий город!

Первая мысль Энея — погибнуть геройски, как Гектор. Взять меч, ввязаться в уличную драку с предсказуемым исходом. «Ярость и гнев опрокинули разум» (furor iraque mentem praecipitant) — так объясняет это первое приходящее на ум геройское желание сам герой. Эней собирает отряд и продирается сквозь греков, груды рубленных, в кровавой пене (какой образ!) тел, огонь пожарища, рушащиеся глыбы домов (ubi­que pa­vor et plu­ri­ma mor­tis ima­go). Эней как бы оправдывается — “гибель я заслужил, но рок мне назначил иное” — ему удается вырваться из битвы еще с несколькими воинами, и они направляются к дворцу Приама, где проходит основное мероприятие вечера.

Сцены в царском дворце, пожалуй, самые мрачные. Эней выступает пассивным, бессильным соглядатаем творящихся там зверств. В общем, мы видим всё это уже не глазами героя-воина, а глазами самого поэта Вергилия, свидетеля настоящих римских гражданских войн. Мы видим, как немощный старик Приам поначалу берется за “бесполезный меч” и облачается в доспехи, но потом, следуя уговорам жены, решает спрятаться в дворцовой часовенке, где его застигает сын Ахиллеса по кличке Рыжий, убивает на глазах Приама и Гекубы их сына, а затем и самого старика.

Мы видим, как троянцы бросают в наступающих греков уже не камни и копья, а (sic!) куски черепицы — все батальные сцены даны в крупной раскадровке, предельно натуралистично. Каждая деталь катастрофы — очень точна и зрелищно резюмирует «скорбь, ярость и ужас», которыми объяты все и вся.

Тут же Эней замечает Елену и без обиняков признается, что хотел прирезать потаскуху прямо на месте, вполне осознавая, что поступок этот недостойный офицера. Тут, наконец, герою является Венера и напоминает, что вообще-то у Энея есть семья, которую нужно защитить. Эней спешит домой, где старик-отец упрямится и не хочет спасаться бегством — «пожил, хватит, умру прямо тут, без погребения». Написано всё так, что читатель чуть ли не на своей шкуре ощущает метания и терзания героя — Эней опять решает броситься в битву, но его останавливает жена Креуса. Момент нерешительности разрешает знак свыше (аллюзия на «комету Цезаря» 44г.), и Эней взваливает отца на плечи, берет сына под мышку и, приказав жене идти чуть позади, бежит из города. По дороге теряется жена. Добравшись до безопасного места и сдав отца с сыном товарищам, Эней бросается обратно в город на поиски. Надо ли говорить, что они тщетны. Наконец, Энею является призрак Креусы, которая дает мужу наказ: смирись с утратой, тебя ждут подвиги, найдешь другую. В душераздирающей сцене Эней трижды безуспешно пытается обнять призрак жены. Довольно сказано.
​​Книга 2. Примечание 2

Герой?

На многих произвела сильное впечатление одна из последних серий «Игры престолов», где показано сожжение Королевской гавани драконом Дейнерис. Господи, какая же это азиатская примитивщина в сравнении с Вергилием! I’ll make my point clear: «Энеида» — это не только древняя, как мамонтовы отходы, книженция (больше 2000 лет, как) «мертвого белого мужчины», не просто непонятный «эпос» или (даже не рифмованная!) «государственная заказуха» (это все так — только самую малость). Это пока недостижимый эталон всего самого зрелищного, глубокого, образного, что может быть в современной массовой (и не только) культуре.

Энея часто упрекают в том, что он какой-то странный «герой», не совсем или недостаточно героический. Вергилий знакомит нас с Энеем во время шторма, когда его тело сковывает «внезапный холод», он стонет и сетует: лучше бы я погиб под Троей, как герой, вместо того, чтобы банально утонуть в море (это прямая перекличка с «Одиссеей»). Затем Эней забывает о семье, снова вспоминает, теряет на бегу по дороге жену. У него нет времени даже порефлексировать-посидеть на руинах собственного мира. Все, что ему остается — это продолжать путешествие несмотря ни на что и верить «голосам» в собственной голове, сулящим надежду на величие его далеких потомков.

Прибыв в Карфаген, он со стороны наблюдает за строительством великого города (Вергилий дает нам стереоскопическую картину в паре строк). Он — просто транзитный пассажир, чужак, влекомый космическими силами от поражения к поражению. Как писал эпичный англо-французский писатель Сэмюэл Беккет:
​​Об «Энеиде» мы поговорили, теперь поговорим о моде, ну, как его? — фэшене. Откуда есть пошла «мода»? Я сейчас не буду углубляться в историю бургундского герцогского двора. Поговорим о современной итерации «моды», пришедшей к каждому европейскому племени из, правильно, — Англии. Речь о середине 18 - начале 19 веков, когда Англия таки стала мировым бегемотом, то есть гегемоном. После Ватерлоо наслаждалась «униполярным моментом».

Близкий друг Джорджа IV, «красавчик Браммелл», британский «ит-бой», «трендсеттер», «сошалайт» (на этом запасы моих знаний модного арго исчерпаны) и вообще «арбитр изящества» и household name, считается «отцом дендизма». О подростковой убогости английской интерпретации моды любит поговорить Д.Е. Галковский (мол, ни ума, ни фантазии, «военный мундир»). И действительно — английская версия дендизма предполагает умеренность, сдержанность, тонкое обыгрывание деталей и лишь легкое отступление от шаблона. В этом и весь секрет элегантности, и это ни в коем случае НЕ эксцентрика. Браммелл был на самом деле, при всем аристократизме и однокашничестве с “royals”, средней руки служащим английской «Конторы», по рабочей легенде, бежал от долгов во Францию, умер от нищеты и сифилиса — стандартная личинка Бонда. Но у него было важное задание. А ведь это самое главное, что упускают. Браммелл своим дендизмом проповедовал среди соотечественников на самом деле и в первую очередь личную гигиену. Мытье рук, тела, регулярные ванны, расчёсывание и укладка волос, чистка ногтей, легкий парфюм. То есть вещь европейцами невиданную доселе (полы шляп и парики — для того, чтобы выплескиваемыми из окон помоями голова не орошалась). Русские всё это помнят по Онегину, тот ведь тоже был денди. Темза в 1830-е была сточным ручьем, исполненным дерьма.

А среди французов и прочих “underdeveloped nations” Европы под видом модного «английского дендизма» распространяли — презрение к богатству и утилитарному труду, бессердечность и эмоциональную тупость (вы же наследники древних греков? Так будьте стоиками!), антибуржуазную порочность (бухло, опиаты, беспорядочный секс — непреходящая английская классика!), приверженность «гиблому делу» (подобно Байрону, тоже «денди», — бойцу и певцу греческой независимости!), непрактичность и презрение к «морали большинства».

Неудивительно, что из английских «денди» вылупились причесанные и уложенные, начисто вымытые и ладно одетые английские писатели, все, как один, с удостоверением из «конторы». А на экспорт у англичан в итоге пошел — Джеймс Бонд, тоже денди и «гармонически развитой» «человек возрождения» с маузером в рукаве.

А из, например, французских «денди» — плеяда безумно талантливых филологически (до гениальности), но нечесанных, немытых, разлагающихся от цирроза и сифилиса «прОклятых поэтов». О сию же пору жив стереотип про «нацию клошаров» — дымок-то не без огонька. PS: А Луи Пастёр — все равно француз!;)

Денди английский (собственно, Джордж Браммелл) и денди французский (Шарль Бодлер):
Английский дендизм — это, может быть, единственное явление английского духа: английский денди в его развитии, в каком он явился через двести лет после Браммелла и Байрона.
​​Тит Ливий считается первым «профессиональным» римским историком, наваявшим около 140 книг от времен «Ромула» до Августа, чьим современником Ливий и был. Августу было посвящено около 20 книг магнум опуса, до нас они не дошли.

С началом принципата «история» становится «тайной». В том смысле, что начинает вершиться не на форумах, не в Сенате, не в Марсовом поле, а в императорских спальнях, тайных комнатах и прочих будуарах. Не публично, но кулуарно. При Тиберии одного горе-историка, комплиментарного Бруту и Кассию, репрессировали, а еретическую его книжицу сожгли на основании специального сенатусконсульта (что римляне за люди, даже книгу спалить не могут вне юридической процедуры).

А Калигула – так вообще – распорядился изъять из публичных библиотек «Историю» Тита Ливия. «За длинноты и болтовню». То был человек Дела!;

Благодаря Тациту, действительно великому писателю, который, так сложилось;, стал последней инстанцией при обсуждении эпохи Юлиев-Клавдией, принято считать, что «деяния Тиберия и Гая, а также Клавдия и Нерона излагались лживо, а когда их не стало, — под воздействием оставленной ими по себе еще свежей ненависти».

Тацит прямо противопоставляет себя, как он утверждает, ангажированным про-императорским историкам-«лоялистам», элегантно опуская их имена. И рождает ставшую «крылатой» формулу: «без гнева и пристрастия». Формула эта приобрела силу заклинания, Тацита считают образцом непогрешимого историка «над схваткой». Притом, обратим внимание, что Тацит не вступает с этими огульно оплеванными коллегами в полемику, не приводит никакого анализа, он даже имен их не называет!

Стоит ли отмечать, что ни одного из опусов всех этих неназванных Тацитом («Я же сказал «упадок» историографии, значит «упадок»!») продажных панегиристов до нас не дошло.

Хотя нет, остался Веллей Патеркул с его компендием «Римской истории». «Презренный льстец» (Монтескьё), «придворный подхалим», «лживый, болтливый, раболепствующий историк» (Сайм).

Правильно, ничего хорошего в законах нет. Забавно, что на картинке император, а не историк;
​​Книга 3. Примечание 1 
 
Третья книга посвящена довольно утомительной географии странствий Энея и его команды по Восточному Средиземноморью. Книга эта довольно короткая, и все равно ощущается скучноватой и проходной. Зато в нее утрамбованы 7 лет блужданий от берега к берегу, от неудачи к неудаче (голод, чума, дурные предзнаменования, кораблекрушения и тп). Еще она изобилует довольно прямолинейными перекличками с «Одиссеей».

Ничего нового о герое мы не узнаем, разве только утверждаемся в том, что он очень богобоязнен — на каждом новом месте первым делом принимается усердно молиться богам, принося им обильные жертвы, во всем слушается престарелого отца и не мстителен: на острове циклопов троянцы находят грека, забытого бандой Одиссея. Они его не убивают, а прощают и берут с собой. Троянская война окончена. Никаких мыслей о партизанских рейдах на греческие поселения троянцев не посещает. Наоборот, они греков всячески сторонятся (на более близкое юго-восточное побережье Италии не претендуют — там слишком много греческих колоний), чем и обусловлено то, что Эней огибает Италию с юга, чтобы добраться до устья Тибра. Буря, инспирированная Юноной, отбрасывает троянцев от Сицилии на север Африки, а Энея — в объятья Дидоны.

Тут, видимо, следует шапочно разобрать главную претензию к Энею, уже наклевывающуюся к третьей книге: он — скучный, его главное качество — постоянно декларируемая благочестивость (уважение к мнению старейшин/«лидеров войска», почтительность к богам, особое внимание к пророчествам и предзнаменованиям — суеверность, на наши деньги; то есть качества, не особенно-то и подкупающие). У Энея нет обаяния и хитроумия Одиссея, мрачной и неистовой гордыни Ахилла (зато симпатичная мордашка и покровительство матери — богини любви и красоты), он практически не меняется от эпизода к эпизоду, не прогрессирует, выглядит марионеткой в руках богов и судеб. То есть его путь противоречит всем шаблонам, «изобретенным» американскими «мастерами культуры» Кемпбеллом, Филдом и Воглером в качестве методички для голливудских сценаристов диснеевских мультиков («путь героя», 3, 6, 12-частная структура, безусловная способность вызывать эмпатию экстраординарными качествами или поступками и тп).

Благочестивого Энея мы встречаем в начале поэмы объятым ужасом в порыве малодушия, а провожаем — в пароксизме ярости, разящим павшего, позабывшим о всяком милосердии. Правильно! Потому что он не «герой» в процессе «личностного роста», а обычный, слабый, хрупкий, живой человек, лишенный дома и затерянный во враждебном космосе, к тому же обуреваемый жаждой смерти, которой в меру сил и противостоит (как минимум, трижды Эней подвизался на suicidal mission в ночь гибели Трои — когда пошел из дома сражаться, вопреки указанию приснившегося ему мертвого побежденного Гектора, когда полез в уже беззащитный Приамов дворец и когда вернулся в захваченный и горящий город на поиски жены).

Перед Энеем не стоит задачи переродиться, выучиться на потеху публики новым трюкам, излечиться от травмы, совершить подвиг/добыть некий важный артефакт. Его задача — и здесь Вергилий, как эталонный римлянин, созидающий на тысячелетия вперед великий национальный миф, крайне прагматичен — просто выжить, добраться до западного побережья Италии и сохранить идентичность, то есть остаться собой. А какова единственно возможная стратегия борьбы с неизбежностью индивидуальной смерти и (и на физическом, и на метафизическом уровнях) потерей идентичности? Достижение коллективного бессмертия через жизнь рода и основание новой цивилизации (династии, поселения, семьи). И для этого (и для начала) горстка спасшихся троянцев не должна затеряться на задворках враждебного им и сокрушившего их собственный мир греческого мира, как не должны они раствориться и в неравном союзе с Карфагеном, который, — отметим, забегая вперед, — предлагает им Дидона.
Жизнь на Плутоне pinned «​​Чат канала (имени Харона) здесь: t.me/Moons_of_Pluto»