Утро окутанное туманом. Невольно шагаю по тонкой нити тумана... Детство. Моя бабушка. Она собирает шерсть. Из расчесанных волокон выпадают мелкие палочки, колючки и семена. Лето и луга запутались в шерсти, и бабушка ловко их извлекает. Ее руки танцуют среди волокон. Шерсть становится мягкой, словно сон. Воздушной как облако. Бабушка расчесывает шерсть. Острый гребень чесалки расправляет волокна. Она проводит через них пальцы, раскладывает их ровными рядами. Волокна пахнут ореховой скорлупой, медом и теплым молоком. Бабушка прядет. Подняв подбородок, прижала расписанную прялку к боку. Прялка украшена кружочками, крючочками и завитушками, словно кто-то учился писать на ней. Или это солнца, округлые камни, холмы, яблоки, спирали, изгибы дорог, листья, деревья. Только сейчас я понимаю, откуда были украдены элементы букв. Это иной язык, образный, вдохновленный природой. Азбука за пределами азбуки. Бабушка прядет. Ее тонкие пальцы вытягивают нить. Кудель похожа на облако, которое сливается с ее нежно-белыми волосами. Где заканчивается облако и где начинается мягкая бабушкина коса? Расписанное веретено крутится, танцует, играет с нитью, выхватывает ее из ловких бабушкиных пальцев. На этом ли веретене уколола палец принцесса? — думаю я, сидя у ее ног. Слушаю тихую, почти шепчущую песню, которую плетут нить и веретено. Учусь напевать ее. Бабушка вяжет. Спицы весело постукивают в ее руках, меняются местами, обгоняют друг друга. Пестрые клубки шалят в корзине, как маленькие котята. Бабушка вяжет. Надевает аккуратные узелки петель, продевает спицу сквозь них, накидывает, вытягивает новую петлю. Бабушка соединяет петли руками. Каждая петля крепко держит соседнюю — ту, что перед ней, и ту, что за ней. Если одна выскользнет, весь носок распустится. Бабушка вяжет и, не говоря ни слова, рассказывает мне о сути вещей. «Ты — петля в едином полотне, — молча учит она меня. Ты держишься за руки предыдущей петли и следующей за тобой. Держись крепко! Если отпустишь, все полотно развалится.» Бабушка вяжет пестрые носочки. Окрашивала шерсть ромашкой, ореховой скорлупой, луковой шелухой, крапивой, ягодами, корнями марены, листьями айвы, корой боярышника и скумпии. Бабушка — волшебница и вяжет носочки. Волшебная обувь. Тапочки для маленьких ножек. Ботиночки с острыми загнутыми носами. Балетные пуанты. Хрустальные туфельки. До сих пор берегу волшебные носочки бабушки. Обутая в них, я прохожу, как искусная канатоходка, по тонкой нити утреннего тумана, вьющегося над рекой. Над головой пролетает стая диких уток. Они растворяются в тумане. Кто знает, в какую сказку они забредут...

Есть вопросы, быстрые, как хищные птицы. Они стремительно ныряют вглубь и молниеносно клюют рассеянные рыбки твоего разума. «О ком ты думаешь, когда думаешь о ком-то? Просто спрашиваю...»

Есть вопросы, которые, кто знает как, спотыкают логику и здравый смысл, чтобы дать слово сердцу. И выхода нет... Не получится отмахнуться ответом: «Да все у меня хорошо! Почему нет?» А вот почему. Потому что не может быть «хорошо», если нежность загнана в угол. Если твой собственный голос охрип, и ты лечишь его аспирином. Если ты уже задыхаешься и тебя тошнит от истинного лица «вселенской любви», в свидетельстве о рождении которой записано «вселенская глупость».

Это овечья покорность, тщательно наряжающаяся то в грипп, то в почечную колику, то в кашель, кисту, мигрень, ревматизм, кретинизм и прочие подобия. И ты будешь хватать её каждый год, каждую неделю, если срочно и навсегда не сделаешь прививку от самоотречения. Кто ты такой, чтобы становиться на пути «образа и подобия Божьего»?! Разве у тебя так много времени?

Самоотречение — это вирус, который мы не лечим, а пестуем с энтузиазмом стахановца. Мы невероятно изобретательны! Нагружаем себя как ослы. Улыбаемся, когда откровенно хочется плакать. Молчим во имя мира — или ещё больше, во имя войны внутри себя. Говорим «да», вместо «нет». Терпим кого-то, как будто это младенец, или, что изощрённее, прощаем. Работаем на нелюбимой работе. Бежим за деньгами, чтобы стать счастливыми.

Мы не знаем, что такое «достаточно», ни в хорошем, ни в плохом. Постоянно ошибаемся в дозировке и превращаем лекарство в яд. Думаем, что обладаем, а на самом деле увязли в недостатке. И пустота в душе грозит стать чёрной дырой, которая нас засосёт, пережуёт и выплюнет.

Мы прячем свой свет под рваным покрывалом. И жалуемся из-под него: «Ах, бедный я!» И нам это даже нравится. Мы щедро разбрасываем жемчуг перед свиньями. Забываем, что всему своё время, и это время может быть не сегодня. А мы топаем ногой! Торопимся и рождаем недоношенных детей, дни, идеи и мечты. Даже наша любовь недоношенная. Мы жаждем медовых сот, а заменяем их банкой сахара. Ну, ведь сладко же?!

Мы пестуем это самоотречение, словно оно — самое важное из всех важных вещей в жизни. Обеспечиваем его всем: от куриного молока до гурме-меню. Крутимся вокруг него, пока наш хрупкий, как стекло, жизненный компас окончательно не теряет направления.

Настоящие ответы просты, как только что испечённый хлеб. И они так же горячие и ароматные... Люблю. Не люблю. Прямо сейчас не люблю. Прямо сейчас я злюсь, боюсь, я уродлива, голодна, какая угодно. Прямо сейчас я такая. И я абсолютно невинна и совершенна в своей искренности! Именно эта уродливость, этот компост нужны для завтрашней любви.

Нет такой вещи, как вечная любовь! Так же, как нет вечного хлеба, вечного двигателя или вечного смысла. Хлеб, как любовь и смысл, требует ежедневной закваски и замеса.

Странно, но вечность состоит из миллиардов мгновений, а бесконечность — из миллиардов конечностей. И у этих мгновений есть единица измерения. Она называется «Я».

И если сейчас какой-нибудь нахал подбросит мне вопрос: «О ком ты думаешь, когда думаешь о ком-то?», я не задержусь с ответом, потому что отвечу ещё до того, как он спросит.

Я обожаю ответы, которые знаю, даже не зная их. Желаю себе всегда вспоминать их вовремя!

Утренние «репортажи» из самого вдохновляющего кафе

Музыка Эрики Баду льётся, как дождь из серебряных китайских колокольчиков. Снаружи стучит настоящий дождь. Капли и ноты превращаются в слова. Тёплые, ароматные, лёгкие, удивительные слова, прекрасные, как ретро-игрушки для ёлки. Лампы светятся приглушённым лимонным светом, наряженные в свои кокетливые кружевные платья. Некоторые особенно смелые и дерзкие, позируют в белых и чёрных корсетах с подвязками. Это красиво. И дико. И шумно. И громкоголосо. Стили сталкиваются, переплетаются, выпячивают грудь и гордо позируют.

Вещи шепчут, подталкивают друг друга, хихикают, толпятся, нетерпеливо жаждут рассказать свою историю. Над моей головой свисают музыкальные инструменты — скрипки, маленький аккордеон, волынка, туба. Рядом с ними, словно абсурдная, но яркая компания, висят шарф из чёрных перьев, массивные чётки из деревянных бусин, мушкетёрская шляпа, офицерская фуражка, оленьи рога, гобелены, тирольские пейзажи, свадебные фотографии, бюст Деда Мороза. Изумительно! Тысячи языков, бесчисленные слова, столько же историй. Я не успеваю записывать их! Ручка меня подводит, чернила растекаются, линии кривятся, строки путаются.

Как-то так получилось, что дождь за окном, мои эмоции внутри и эта абсурдно шумная и эклектичная атмосфера в этом кафе стали сегодня синонимами. И это мне нравится — по-дикому, вдохновляюще! Я не чувствовала себя так уже несколько месяцев. Моё тело переполнено любовью. Оно переливается через край. Любовь течёт по моим венам. В лёгких кружится вихрь любви. Я вдыхаю её, выдыхаю её. Только её. И снова. Мои мысли — это любовь. Пёстрая, раскиданная, со спутанными нитями. Я едва нахожу их концы. Пытаюсь привести их в порядок, расчесать, сплести из них яркую ткань. Даже молекулы моего кофе содержат не кофеин, а любовь — шоколадную, ароматную, нежную, дикую, свободную. Без направления, без плана. Музыка без нот. Картина без предварительных набросков. Книга без черновика. Вот так, как живётся жизнь — на одном дыхании, хаотично, безумно, так красиво!

Как мозг дописывает историю того, чего нет.

Рисунок художника Карлоса Мартина

Темный кофе со сливками в белой фарфоровой чашке. Откуда-то звучит «Зима» Вивальди. Скрипки вьются, словно кружевные вихри. Их голоса танцуют по пустым улицам.

Ранний замерзший город, вырезаемый, как ледяная фигура, ласковыми прикосновениями скрипок. Идет снег. Мелкий, нежный, хрупкий снежок. Он окутывает не до конца пробудившихся, спешащих людей и их мысли, превращая их в конфеты «Рафаэлло».

Кружевная красота за окном заставляет меня выписывать буквы с завитками и точками. Хочется пришить к ним белые пайетки, бусины или жемчуг. Незаметно текст начинает пахнуть какой-то невидимой нежностью. Слова оживают. Убегают по ненарисованным тропам, протаптывают в снегу тонкую, как волосок, тропинку и стучат по ней крошечными птичьими следами. Я иду за ними. Следую, как сказочный герой. Прячусь за деревьями волшебного леса. Слова семенят, перешептываются, берутся за руки и превращаются в предложения. Или, может быть, в припев птичьей песни.

Птицы поют. Поют даже зимой. Это меня изумляет. Весной они снова запоют — солнцу, когда оно встает, и лесу, когда он растет. Возможно, благодаря их песням первоцветы становятся желтыми, васильки — широко распахнуто-синими, а маки безумствуют в алом цвете. Может быть, птичьи песни — это кисти художника, или инструменты искусного садовника, или гребешок, которым солнце расчесывает свои лучи.

Вокруг все перламутровое. С тонких ветвей деревьев спадают кружевные рукава. Слова останавливаются, чтобы подождать меня. Они улыбаются, подталкивают друг друга, хихикают в ладошки. По их взъерошенным макушкам осыпается стряхнутый синичками снег. Сказочный мир, одетый в длинные белые одежды, в туфельки с жемчугом, с каплей парфюма из белой лилии за ухом и перламутровой заколкой в длинных волосах.

Совершенное утро, поданное в изящной чашечке из костяного фарфора. Кофе с шариком сливок — словно счастливо расцветшая снежная роза. На блюдце — всего одна крошечная, перламутровая зефирка с остро загнутым кончиком. Я даже не дышу, чтобы не сломать ее.

новый розыгрыш честь 80 встречи

(она состоялась вчера) книжного бизнес-клуба, разыграю только для своих подписчиков сразу 3 подарка!

3 победителя! каждому по одному 🎁

1 подарок 500 р. (отправлю на карту Сбербанк/ Т-банк)

1 подарок месячный абонемент на закрытую группу книжного клуба (действует март)

1 подарок на абонемент по книге "К себе нежно"

Условия:

• подписаться на канал книжного клуба

• поставить порядковый номер в комментариях к этому посту

• за репост в профиль своего канала (с любым количеством подписчиков) можно получить дополнительно +3 номерка (прикрепив скрин репоста)

💌 Результаты 09.03 в 10-30 по мск. счастлив буду подарить подарки!

(розыгрыш будет проведен в рэндомайзере).

Анонсы марта


В прошлый раз было больше 60 комментариев, верю, что в этот раз цифра будет больше.
итоги прошлого розыгрыша к 50 эфиру
итоги розыгрыша к 60 эфиру

Скрытая в густых ветвях ели, напевает горлица. Ее голос, просеянный сквозь мелкие иголочки, доносится до меня глухим, поблекшим и потертым по краям. Но такой уютный! Он вмешивается, разбрасывает все во мне, выкапывает из моей памяти какую-то старую фотографию из детства.

Не хочется отпускать подол бабушкиной юбки. Хочу крепко держаться за вдохновляющее воспоминание о ней. Хочу и сегодня уметь просыпаться в ее доме, среди роз. И среди первых утренних звуков — пения горлицы в ветвях яблоньки и бабушкиного голоса. Хочу сидеть спокойно у нее на коленях, пока она сплетает пальцы рук и поочередно перекатывает большие пальцы один за другим, словно колесо. И рассказывает, рассказывает... «Слушай, сынок...»

Сегодня утром мне вдруг подумалось: а может, перекатывая пальцы в сплетенных руках, бабушка запускала зубчатые колеса своих сказок? Может, именно от ее медленного, ритмичного движения начинались тележки с росписью, и цыганки с длинными юбками и яркими бусами, и сцены с девочкой со спичками из ее детской пьесы. «Спииички, купите спииички!» — бабушка играла свою детскую роль, которой уже больше восьмидесяти лет. Может, бабушкины сказки остановились где-то во времени, ожидая, когда я их снова заведу? Может, старые, заброшенные деревни и дома — это спящие красавицы? Кто перепрыгнет через их колючие изгороди, чтобы разбудить?

Ты уходишь, прекрасный месяц май, и от этого так ностальгично, трепетно и чуть-чуть грустно. А внутри — песня. Внутри хочется петь. Одну из тех песен, с длинными сплетенными косами из одинаково густой грусти и радости. Мне почему-то кажется, что именно из этих ингредиентов складывается счастье.

СКАЗКА ОБ ОДНОМ ОКТЯБРЕ

Она уезжает.

Холодный, угловатый октябрь бродит по сельским черным дорогам. Шуршит в опавших ореховых листьях и пинает их своим потертым ботинком.

А ей не хочется уезжать.

В доме пахнет дымом, липовым чаем и домашним попкорном — тем самым, что весело лопается в старой бабушкиной кастрюле. Девочка бросается к бабушке и крепко обнимает ее. «Уф, не обнимай меня, стара я уже!» — говорит бабушка и ласково улыбается. Из ее передника высыпаются пестрые клубки пряжи, катятся кто куда. «Интересно, какое из них мое?» — думает девочка.

Ей лет пятнадцать — ни большая, ни маленькая. Ни рыба, ни птица. Ни красавица, ни дурнушка. Какая-то недоделанная, дикая, с «желтым пушком у клювика». Как воробышек — босая, растрепанная, упрямая и непослушная.

А так не хочется уходить!

Смеркается. Скоро пройдет последний автобус. Лето давно ушло, но ей все кажется, будто можно задержать его хоть немного.

Она приехала в деревню — повидать бабушку. Бабушку, с которой начинается все самое важное. Бабушку, которая рассказала, что бывает, когда тебя «клюнет петух». У взрослых на такие истории времени не находилось. Бабушку, которую вдруг захотелось обнять в тот вечер, когда она поняла, что влюбилась. Это чувство было новым, волнительным, нежным, мягким, как бархат. От него даже ее вечно холодные руки согрелись. Но вместе с ним пришло понимание, что детство уходит. Уходит? Куда оно девается, черт возьми?

Надо идти.

Она одна. Какая-та худенькая, с тонкими ногами и большими черными коленками. Несет тяжелую сумку. Бабушка наполнила ее всякой вкуснотой — зеленой баницей, нектаром из мелких желтых яблочек, пушистыми айвами, яйцами, закопанными в муку, чтобы не побились.

«Набери себе букетик, сынок», — говорит бабушка, и ее зеленые глаза улыбаются. Морщинки вокруг глаз складываются в тонкие лучики. Бабушка похожа на географическую карту счастья. Когда девочка была совсем маленькой, ей хотелось разгладить бабушкину кожу утюгом, чтобы она стала гладкой, как шелк. «Почему она зовет меня «сынок»? Я же девочка!» — думает она. Единственная внучка среди кучи сорванцов.

Эх, пора!

Букет оранжевых хризантем горит в руках — словно она собрала несколько закатов. Закаты в деревне удивительные. Раньше она стояла у маленького окошка наверху и смотрела — туда, к вишневым садам, где солнце тихо садится. Закаты были похожи на бабушкино варенье из тыквы, на янтарный мед, на абрикосовый джем. Она прижимала нос к стеклу и смотрела, смотрела... И теперь может вспомнить каждый из них. Все до единого.

Она идет, а бабушка провожает до калитки. Садится на лавочку, складывает пухлые пальцы.

Как хочется снова стать маленькой, сесть к бабушке на колени и слушать, как по вечерам женщины рассказывают истории. Ах, какие это были истории! Полные тоски, чудес, тайн, любви, лекарств от всех бед. Или были слова, простые, как сама жизнь, со вкусом повседневности, уюта и теплого ужина.

Бабушка машет вслед. Собака путается под ногами. Девочка идет, не оглядываясь. Если бабушка увидит слезы, захочет проводить до площади, а ноги у нее болят. Нельзя! Она оборачивается только тогда, когда уже далеко, чтобы не видно было, как плачет.

Идет по булыжной улице, не спеша. Силуэт и так маленькой бабушки становится все меньше. Она все еще сидит на лавочке, ее пестрая косынка тает вдали. Исчезает старая слива со следами детских кед и веревочной качели.

Поворот. «А бабушка еще там? Будет ли шить из своих платков платья для моих кукол? Сохранит ли мой ящик с пуговицами, из которых было столько игр? А моя коллекция осколков старых кувшинов? А мои бумажные куклы в народных костюмах?»

Она ускоряет шаг.

Бабушка остается там. Остается ее шершавый, морщинистый кулак, полный орехов. Ее пестрая косынка. Тканый передник. Жилет с узорами. Ее песни. Маленький стульчик в саду, утопающем в хризантемах всех цветов. Настороженная собака у ног. Печеные груши. Сладкие крендельки, посыпанные пудрой. Липовый чай на печке. Пестрые, колючие клубки шерсти. Собранные шиповники и сушащиеся на ступеньке томатные семечки. И ее слова — ах, бабушкины слова! Расставленные, как пестрые герани на солнечном окне.

Там остаются детство, очаг, полка с желтыми айвами, банка с сушеными сливами, сморщенными, как кардамоновые стручки. И бабушкины объятья, в которых и дом, и богатый стол, и тепло, и сказка, и печеное яблоко, и цветущая турта, и ягодка бузины, и глубокий, живой корень.

На самом деле, эту историю мы с бабушкой и вправду написали когда-то в октябре.

Иногда на нас налетает буря — внезапная, стремительная. Небо рвётся на части, молнии вспыхивают так ярко, что привычные наши горизонты будто сгорают прямо на глазах. Мы замираем в странном переливе восторга и ужаса, словно стоим на пороге откровения.

А иногда всё начинается с еле заметной трещины на кувшине, в которую просачивается свет и тихое дыхание утра. В первом случае мир кричит о величии вечного, во втором — шепчет о хрупкости и конечности.

Чтобы узнать что-то о себе, стоит услышать и тот, и другой голос, но по-разному приложив к нему ухо.

Снег идёт и мне хочется написать что-нибудь красивое. Как будто хочется испечь пирог или нарисовать что-то. Что-то дорогое сердцу и нежное, тёплое и любящее, изящное и лёгкое, как пух одуванчика на ветру. Мне хочется танцевать словами. Или играть ими. Хочу, как современная Золушка, разложить их по цвету, сладости, округлости, пушистости и мягкости. Хочу перелистывать их, как любимую книгу, или рассматривать по одному, как дорогую сердцу коллекцию. Или приклеивать их, как тёплые поцелуи, на заиндевевшие лбы оконных стёкол. Хочу использовать слова, чтобы написать музыку. Кто сказал, что музыку можно писать только нотами? Хочу вылить их. Плеснуть, как прилив. Раздуть, как лесной пожар, или пустить вскачь, как осенний ветер. Хочу пустить их по ледяной спине холма, словно это ласка ледяной принцессы. Или смело бросить их, как горсть костей, и гадать по ним. Хочу вытянуть их из шёлковых коконов тонкими шелковистыми нитями, смотать в маленькие клубочки и вышить ими краешек дня. Ему так пойдёт перламутровая, заиндевевшая вышивка на тонком кружеве его заледеневшей одежды. Хочу собрать слова в пригоршню, вдохнуть в них жизнь и разлететь их, как маленьких синичек. Привязать их на ниточки — и пусть будут у меня пёстрыми воздушными змеями. Или нанизать их на бусинное ожерелье. Ожерелье из слов. Ух ты!

Слова… Мы дружим. Мы близки. Мы как-то подходим друг другу. Чуем друг друга. Побратимляемся. Они позволяют мне приблизиться, рассмотреть их совсем близко, потрогать за мягкие шерстинки, услышать, как стучат их крошечные сердечки, и приручить их… Они садятся на меня, как летние бабочки, заползают в мои чёрные волосы, как божьи коровки с блестящими красными спинками. Кружат вокруг бирюзовыми крыльями стрекоз. Бегут вприпрыжку, как толпа маленьких детей. Шепчутся, толкаются, хихикают, болтают, шепчут, ссорятся во весь голос, заливаются смехом, рассказывают истории, как пыльные бутылки со старым вином, сделанным из спелой чёрной ежевики в какое-нибудь жаркое лето.

Слова… Стоит ли снаружи снег появился — они самые настойчивые.