Моральные дилеммы

Есть знаменитый мысленный эксперимент из курсов по моральной философии: вагонетка едет на пятерых людей, привязанных к рельсам, и если так продолжится, она их насмерть передавит. Тем не менее, людей можно спасти. Для этого вам нужно толкнуть толстяка, который стоит на мосту над рельсами. Упав перед вагонеткой, он остановит ее ценой своей жизни. Таким образом, вы сталкиваетесь с выбором: либо (1) вы собственноручно убиваете одного и спасаете пятерых людей; либо (2) вы ничего не делаете, но умирает пять человек.

Убили бы вы одного ради спасения других, и правильно ли это вообще? Если вы об этом никогда не думали (хотя это маловероятно, зная моих подписчиков), то подумайте об этом сейчас.

Теперь наблюдение: когда люди сталкиваются с моральными дилеммами впервые, их реакция — попытка выйти из дилеммы любой ценой. Например, люди уверяют, что нужно сброситься самому и пожертвовать собой ради других; либо пытаются модифицировать ситуацию так, чтобы появилось пространство для маневра: добавить в нее что-то или поместить в более широкий контекст; либо аппелируют к возможности чуда и т.д.

После объяснений, что ситуация сконструирована таким образом, что логически может быть только два варианта, и, что ответственность за решение по условиям эксперимента будет на вас, люди чаще всего заключают: в реальной жизни выход есть всегда. Почему? Жизнь, как они утверждают, выходит за границы подобных вымышленных построений, она бесконечно сложнее и в ней всегда можно выбирать, иными словами, моральных дилемм не существует.

Так это или нет — сейчас неважно. Важно то, что мы не хотим признавать реальную возможность моральных дилемм, не хотим заниматься этой арифметикой, даже если вынуждены логически. Мы чувствуем, что в самом выборе между двух зол есть что-то неправильное, а поэтому возможность избежать дилеммы, как правило, — наиболее желаемый результат, к которому все мы стремимся.

Теперь я предложу вам другую ситуацию (простите, но, как и весь последний месяц, снова на злобу дня):

Некий Запад едет на страну Х, но ее можно спасти, если устроить спецоперацию в меньшей стране Y.

По своей структуре это та же моральная дилемма, в которой варианты выбора аналогичны: либо (1) малая жертва предотвращает большую жертву (в этих подсчетах участвует всё, их я не буду уточнять), но приедтся сделать первый ход — "толкнуть толстяка"; либо (2) ничего не делать, но получить еще более глобальные потери в результате.

Казалось бы, как и в предыдущем случае, естественно желать пролететь мимо "рогов" дилеммы, искать какие-то лазейки и пр., лишь бы найти выход, да и структурная комплексность ситуации, кажется, должна это позволять. Но многие люди почему-то с уверенностью настаивают на том, что дилемма эта есть и выхода из нее не было и быть не могло: как ни крути, тут выбор из двух зол и он именно такой.

Откуда берется такая уверенность? В обычном контексте людям тяжело принять то, что они должны убить толстяка ради спасения людей, но в случае с вагонеткой-Западом все как будто устроено гораздо проще. Внезапно выясняется, что искуственно сконструированная дилемма из учебника имеет больше смысловых и экзистенциальных уровней, чем реальная ситуация из жизни: с толстяком все неоднозначно, но во второй ситуации выбора нет, это совершенно точно. В какой момент времени люди вдруг полюбили моральные дилеммы? Ведь почему-то именно сейчас многие готовы с легкостью согласиться с ее условиями, хотя, как правило, часто несогласны с ними в университетских аудиториях или в обычной жизни. Спрашивается, почему?

​​Уже около года меня преследует что-то вроде видения или просто навязчивой идеи на тему непроницаемости зла. Мне представляется разговор немецкого офицера и еврея из концлагеря во времена второй мировой. Они сидят за столом в темноте и в голых стенах, на еврея светит лампа, как на допросе. Комната заполнена дымом сигареты марки Imperium, дымящейся в правой руке немецкого офицера, а за спиной еврея стоят два человека в форме. Еврей, уже взрослый, исхудавший от голода и небритый, в наручниках и одетый в какое-то рванье, держит себя по-человечески достойно. Офицер помоложе, он скорее пытается себя держать, нежели держит, и сам не понимает отчего так. Я не знаю, о чем они говорят, но в процессе офицер медленно осознаёт, что перед ним сидит не еврейская крыса, а человек, которого он уважает, как своего отца: «Какими же страданиями он выковал в себе это достоинство?», — тихо пробивается внутри. Вместе с этим он понимает, что прямо сейчас своими мыслями и чувствами он совершает преступление против великой Германии, которой он посвятил свою жизнь. Неужели ему не удалось за все эти годы вычистить себя от этой гнили, неужели и в нем тоже живет предатель? И вот, неожиданно для себя он словно оказался перед выбором, который открылся быть может на одно мгновение. С одной стороны была родина, друзья и родные, всё то, во что он верил так страстно, всё то, что он успел сделать и наговорить; а с другой — небритый еврей. Но что-то вдруг зашептало в нём: «Повелся, да? Какой позор! Ты, я вижу, успел уже позабыть, что эти крысы делали все это время? Верь ему, верь, он тебе и не такого расскажет… Ох, сколько таких как ты уже обманули, легковерных? Сколько оболванили? И ты видел, что с ними было. Посмотрим потом, как ты запоешь после победы великой Германии! Видимо действительно тебе не место в новом мире, который прямо сейчас создается верностью и трудом немецкой армии, и всего немецкого народа!». После этого в офицере что-то перещёлкивает. Он тушит уже догоревшую сигарету в пепельницу, а вместе с ней и свои сомнения.

Появилась новая информация, кстати

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

После окончания более чем столетнего этапа советского большевизма в российской истории, а это случится уже очень скоро, Россию ожидает прекрасное будущее, которое наступит не сразу, но обязательно наступит. Почему я в этом так уверен? Есть важный признак, по которому об этом можно судить: современная интеллигенция чувствительна к священному. Когда отец Сергей Булгаков описывает интеллигенцию времен революции 1917 года, он, как мне кажется, дает очень точный диагноз: с самого начала российская интеллигенция в качестве модели своей идентичности опиралась преимущественно на атеистическую ветвь западной культуры, которая была принята как «последнее слово западной цивилизации». Он пишет:

«На многоветвистом древе западной цивилизации, своими корнями идущем глубоко в историю, мы облюбовали только одну ветвь, не зная, не желая знать всех остальных, в полной уверенности, что мы прививаем себе самую подлинную европейскую цивилизацию. Но европейская цивилизация имеет не только разнообразные плоды и многочисленные ветви, но и корни, питающие дерево и, до известной степени, обезвреживающие своими здоровыми соками многие ядовитые плоды. Поэтому даже и отрицательные учения на своей родине, в ряду могучих духовных течений, им противоборствующих, имеют совершенно другое психологическое и историческое значение, нежели когда они появляются в культурной пустыне и притязают стать единственным фундаментом русского просвещения и цивилизации. Si duo idem dicunt, non est idem. На таком фундаменте не была построена еще ни одна культура»

На сегодняшний день я вижу, что интеллигенция у нас совершенно иная: более укорененная в себе и своей истории, более зрелая. Сегодня практически уже и не встретишь интеллигента-вольтерьянца, все реже звучат банальности из разряда «наука против религии». Интеллигенция в России переоткрывает религиозный опыт, новыми глазами вглядывается в глубину религиозных традиций. Рассуждения на религиозные темы обретают вес, все реже оказываясь пустыми упражнениями в остроумии. Атеизм теперь — скорее печальный итог человеческой судьбы, нежели резвая самоочевидность, полная энтузиазма. Мироощущение современной интеллигенции в России — это уже не импорт плохо приживающегося западного вольнодумства, но то, что имеет свои основания именно в нашей почве, а потому и современный либерал — это уже не лакей, который только и смотрит, как бы кому вычистить сапоги. Этот этап жизни российской интеллигенции пройден, и это нужно отчетливо осознавать: внутри нас живет уже новый мир, витальный и сильный, и нет такой силы, которая сможет его подавить.

Поздравляю всех моих верующих друзей и подписчиков со Светлым Христовым Воскресением! Христос Воскрес!

Друзья, почему я уверен, что долго это все не продлится? Одна из причин в том, что нет философии, на основании которой можно строить новый русский мир. Когда я говорю, что ее нет, я имею ввиду, что ее нет онтологически. То есть ее не просто нет, ее даже нельзя найти или изобрести, как этого хочет какой-нибудь Дугин. Поэтому современная идеология в России -- это уродливый и убогий синтез из того, что попалось под руки. Этот синкретический zамес, рассчитанный на дебилов, собирался по методу просеивания вбросов: "эта вот идея пошла, ее бы добавить, а вот эта не пошла, ну и ладно...". Философская подложка всего происходящего такая же никчемная, как наши институты права или, например, гуманитарное образование. Поэтому и срок жизни всей этой блювотине не больше трех лет, а потом долгий и пожизненный плач всех тех, кто был за или же аполитично берег свое "нежное сердечко" от осуждения зла. Сравнивать ясный и философски продуманный проект либерализма (который уже больше трехста лет вытачивается лучшими умами нашей планеты и эмпирически проверяется) с этим дерьмом (которое на коленке слепили и к которому еще подшивают славянофильство) -- просто нелепо.

НОВОЕ БЫТИЕ?

Кремлевский нарратив основывается на мифологической структуре, одна из базовых идей которой в том, что сейчас происходит Событие с большой буквы: мы находимся в точке истории, которая имеет фундаментальное онтологическое значение. Нужно со всей серьёзностью осознать то, каким образом категоризируется этот переход: мы входим в иной онтологический порядок, оставляя за спиной тот, который господствовал, быть может, с зарождения человеческой истории. Самыми верными сторонниками этого мифа значимость События переживается как предельная и в данном отношении может быть поставлена в один ряд, к примеру, с грехопадением, ведь исход сегодняшней «битвы добра со злом» определит будущее на тысячи лет вперед. И нет ничего страшного в том, что на текущий момент у России нет философского проекта, на котором должен строиться новый русский мир – тот же Дугин напрямую признает это в одном из своих недавних интервью. Этот проект обязательно возникнет и оформится, потому что будет питаться соками нового онтологического порядка: бытие как бы само одарит нас этим проектом после Великого Перехода, а в текущий момент мы можем этот проект лишь предчувствовать.

Лично для меня очевидно, что это, в сущности своей, – очередное синкретическое учение-пустышка, напоминающее секты нью-эйдж. Сами подумайте, современный русский миф – это логически несовместимый синтез Российской Империи и Советского Союза, который шизофренически живет в сознании нашего верховного главнокомандующего; границы действия сил добра совпадают с границами влияния России, а за ее пределами только зло, выражающееся в разврате, лицемерии, цинизме и власти сил капитала; мы живем в эпоху глобального исторического перехода, и сейчас решается судьба мира, судьба тех, кто взойдет на наш спасительный ковчег и будет спасен с нами, а кто погибнет; зло, которое на протяжении всей истории унижало добро и вытирало об него ноги, наконец-то будет побеждено. Вся примитивная нелепость этого учения лежит на ладони и очевидна для всех, у кого есть хоть какой-то философский, религиозный и эстетический вкус.

Учения, которые строятся на ожидании События, как правило жизнеспособны по той причине, что способны это событие переносить во времени. Например, секты, которые пророчили апокалипсис в 2012 году, могли переносить дату в будущее и продолжить существовать. Однако бывает и так, что Событие нельзя перенести. Например, секта «Небесные Врата» обещала, что через самоубийство перед апокалипсисом адепты перенесутся на спасительный космический корабль, который доставит их прямиком к небесным вратам. В результате они себя удушили (ситуация вынуждает вспомнить знаменитое высказывание В.В.: «мы попадем в рай, а они все просто сдохнут»). Поэтому ради жизнеспособности учений, построенных на Событии, оно должно переноситься в будущее. Пока русский миф переносил Событие в будущее – великую битву добра со злом, в которой «мы всем покажем» – все работало. Но теперь Событие случилось, и его уже так просто не перенесешь. Финальную битву добра со злом можно либо выиграть, либо проиграть, и мы ее, как нам расскажут, выиграем к 9 мая. Но будет ли новое бытие? Будет ли этот новый мировой порядок? Я бы не стал на это рассчитывать. Важно понять следующее: если Событие себя не оправдывает, это значит, что все учение было ложью с самого начала. Русский миф, поэтому, обыграл сам себя: представьте себе лидера секты, который по инерций продолжает уверять своих адептов, что конец света действительно случился в 2012 году. Кто ему поверит?

Уважаемые мои друзья и подписчики, стремлюсь напомнить, что это мой личный блог. Сегодня воспоминания из детства и размышления на тему справедливости и прощения.

#ЛичныйБлог
——————————————

Когда я был совсем маленьким, еще во времена садика и начальной школы, я очень любил справедливость и всегда желал ее. Почему-то она требовала от меня помогать поднимать маленьким девочкам стулья на парты, требовала защищать тех, кого травили (хотя позже, к огромному моему стыду и позору, я и сам принимал участие в травле и даже возглавлял ее). Иногда мне приходилось драться, но я никогда не поднимал руку на тех, кто слабее. Я опирался не только на ощущение того, что враги действительно сильны, но и на рациональные критерии: мне было очень важно понимать, что они одного возраста со мной и действительно творят несправедливость. И всегда меня вот что удивляло: когда зло подкреплялось властью и силой, я чувствовал желание и страсть ему противиться, даже ненависть к этому злу, и осознавал еще, что в этом противлении есть истина; но как только зло лишалось этой власти, оно становилось жалким, униженным и после этого мне хотелось лишь пожалеть людей, которые его совершали. Меня вдруг наполняла какая-то доброта к этим людям, которую я совершенно не мог понять.

Как это так, человек, который только что издевался над какой-нибудь девочкой, вдруг оказался тем, к кому я испытываю милосердие? При этом у меня было очень важное феноменологическое наблюдение: изменение происходит не во мне, а в самом человеке, который сначала заслуживал справедливости, а теперь заслуживает милосердия (сейчас я вижу, как эта идея проходит лейтмотивом в гениальных мультфильмах Миядзаки, в которых он показывает, каким беспомощным оказывается зло, лишенное «своего жала»).

Все это наводит на мысли о прощении всех людей, которые причинили нам боль. По опыту знаю, что прощать людей очень трудно (хотя проблема прощения в моей жизни возникла довольно поздно). Буду откровенным, часто я говорю с Богом теми смыслами и состояниями, которые обильно имеются в псалмах: «Боже, почему же Ты медлишь? Почему не обличишь их неправду и не покажешь им всю их злобу, подлость и неправоту?». И в этом действительно есть своя истина, а факт того, что многие псалмы именно таковы, лишь подтверждает это для меня. Но Христос, в свою очередь, идет еще дальше справедливости и учит прощению всех «обижающих и ненавидящих». Как это вообще возможно? Как раз тут мне пригождается опыт из моего детства.

Обычно, когда мы пытаемся простить людей, мы стремимся увидеть причины их поведения в прошлом: «такое воспитание, такое образование, такая жизнь и пр.» и как бы достигаем прощения через перенесение ответственности с человека на какие-то неподконтрольные ему факторы, то есть размываем его субъектность. В результате оказывается, что некого винить. Думаю, что это ненастоящее прощение, потому что оно достигается неправедной ценой: мы заставляем себя поверить в то, что человек не был свободен, а в этом случае теряется и ответственность. Следовательно, желание справедливости оказывается ложным, а сама справедливость — пустой; личность, в свою очередь, сводится к событиям. Поэтому источник для прощения следует искать не в прошлом, а в будущем. Если мы верим, что в будущем ближайшем или отдаленном вся неправда будет раскрыта и, в конечном итоге, облечена; а зло будет лишено своего силового начала, то уже сейчас можно видеть всю ничтожность его и пропитаться к нему милосердием. Сотни раз я видел зло, которое лишилось своей силы и власти, превращалось во что-то униженное, разбитое, молящее о помощи и поддержке. Благодаря этому опыту я могу видеть его таким уже сегодня из перспективы будущего. Это не сводит «другого» к событиям, не лишает идеи справедливости смысла, но в то же время делает ее совместимой с милосердием и прощением. Да и если понимать последствия радикального обличения зла, то можно ли человеку всерьез этого желать, понимая, что это может стать причиной внутреннего слома, который, быть может, никогда не заживет? Пусть лучше действует Бог, и действует мягко, так, как Он действует и в моей жизни.

#ЛичныйБлог

Готовлю лекцию по моральной философии в которой буду рассказывать о своих исследованиях в рамках мета-этики и методологии моральной философии. В процессе выяснилась очень любопытная вещь: то, что казалось мне моей личной методологической находкой, оказалось довольно сильным трендом в современной этике добродетелей, которую я совершенно недооценил (в рамках мета-этики у меня все еще есть кое что новенькое). И вот что я хотел бы заметить: русские религиозные философы чувствовали бы себя великолепно сегодня, потому что они исходили из философско-методологических предпосылок и интуиций, которые только-только начали давать плоды в англо-американской традиции. Помню, как что-то подобное испытал в связи с проблемой зла: мне казалось, что в своем подходе к проблеме я исхожу из уникальных интуиций и что я такой чуть ли не единственный и неповторимый, а потом мне попадается Глисон и компания. Я открываю Глисона, читаю книгу залпом за полтора дня и в процессе очень удивляюсь, как это ему удалось слово в слово записать все, что я придумал? Утрирую, конечно, но что-то подобное происходит постоянно: думаю, например, вот мой метод требует того-то и того-то. Бац, французы выпали, и они уже все сделали… И не просто один француз, про которого я знал, а минимум пятнадцать. Еще три года назад меня расстраивало подобное. Теперь мне на это практически все равно, и какое же это великое облегчение! Сколько умнейших и тончайших людей жило на нашей грешной земле, сколько гениальных композиторов, поэтов, писателей, философов, художников и пр.? Это ведь действительно чудесно, что хоть в чем-то наше человечество едино, а именно — в служении Истине, Красоте и Благу, и каждый человек включен в это служение не только в творчестве, но и в повседневной жизни с окружающими нас людьми. От осознания себя именно частью этого на душе становится легко и тепло: все хорошо, все спокойно, все мы вместе работаем над чем-то и просто живем, что еще нужно?

С профессором Ричардом Суинберном мне невероятно повезло общаться лично в 2018 году благодаря летней школе, организованной МЦИС. Каждый день я завтракал с ним и обедал, что очень вдохновляло: было ощущение, что со мной говорила философская традиция Оксфорда. С точки зрения философской техники я тогда был совершенно незрелым, но интуиции были те же, что и сейчас. В основном говорили о философии религии. Суинберн, будучи уже мудрым старцем, общался не столько со мной, сколько с философом во мне, и это общение меня обогатило: я почувствовал глобальную разницу между нами в отношении устройства философского потенциала и еще отчетливее осознал свое естественное тяготение к радикальному фидеизму. Недавно вышли дебаты Суинберна и моего любимого атеистического философа Грэма Оппи. https://youtu.be/hKw3d3qOYSo

​​ИСПОВЕДЬ

Недавно мне довелось прочесть «Исповедь» Августина в первый раз от начала до конца. Эта книга — чудо и шедевр во всех отношениях. Это симфония, наполненная молитвенной поэзией, высоким богословием, философией и настоящей, сердечной любовью. Какая у нее великолепная и ясная форма, как музыкально и тематично его обращение к Богу, которое прошивает всё золотым рефреном! И какая же в нем страсть и свобода… Он всегда был таким и сохранил себя до самого конца. Никогда он не тянет себя за волосы «куда-то», потому что «так надо» — он словно летит, но сам не до конца понимает как. Легкий и свободный, Августин не стесняется признавать своих несовершенств и своей ограниченности, он абсолютно честен в каждом своем шаге. Мысль его богата и сильна, и, что меня по-настоящему удивило, Августин — тончайший феноменолог. Его интересует философское содержание практик воображения, интересует структура нашего сознания в отношении непосредственного знания Бога и даже того, чем именно Он является. От «Исповеди» тает сердце и текут слезы, она буквально светится невидимым свечением, которое я ощущал и в себе, когда читал. Каким же уникальным и удивительным он был человеком! Действительно, подобные люди — дар миру.

Моя любовь к академической музыке началась со второго струнного квартета Шёнберга, а точнее — с его первой части. Шёнберг, конечно, очень интересный человек. Он пишет у себя в книгах по композиции, что произведение должно рождаться и оформляться как бы целиком, подобно скульптуре: развитая музыкальная способность, по Шёнбергу, дает ощущение произведения вообще, которое потом собирается «со всех сторон». А еще он считал, что весь материал для произведения должен содержаться в нескольких первых тактах, словно это жизненное ядро произведения, из которого потом вырастает всё. https://youtu.be/eB5I5iU0OoE

Уважаемые,

Сегодня в Москве буду на выставке Популярного Издательства в 19.00 по адресу 1-й Новокузнецкий 10 стр. 1. Приходите тоже.