С Рождеством, друзья!!!


Прикладываю волшебный текст Пастернака о Рождестве, довольно поздний, следует сказать. Тем не менее, мне кажется, что Пастернак тут очень юный, я вижу несколько характерных решений из первых его сборников. Если кому-то интересно, можно почитать об этом стихотворении на арзамасе (https://arzamas.academy/materials/379)
-------------------------

Борис Пастернак
Рождественская звезда

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, -
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Уважаемый мой читатель,

Я тут написал небольшое, но довольно едкое эссе на тему мифологической структуры мировоззрения сайнстеров. Надеюсь, что будет интересно!

——————————————————

На страницах ненавистного мною facebook'а – помойки текстов, состоящих из ненависти, тупости и психических болезней – мне часто попадается такой человеческий типаж, который весьма остроумно был прозван «сайнстерами». Кратко, сайнстеры – это те, кто слушают лекции популяризаторов науки, верят в прогресс и научный метод в стиле hard sciences, как правило хотят уехать в Европу или США, очень любят разоблачать научных шарлатанов и т.д. В общем, сайнстеры – это люди, идентичность которых возводится на науке и прогрессе, о чем они навязчиво пытаются рассказать всем вокруг. Однако за этой видимой научностью скрывается невероятно простое фэнтэзийное мировоззрение, суть которого, я считаю, можно выразить так: мир – это пространство борьбы двух космических начал: знания и мракобесия.

(продолжение по ссылке)

https://telegra.ph/znanie-i-mrakobesie-01-10

Непроницаемая глупость

Когда общаешься с глупым человеком, не покидает ощущение, что он использует языковые и смысловые наработки, которые не являются его собственными. В эти моменты кажется, что ты выслушиваешь очень знакомый дискурс, который каждый человек может с легкостью воссоздать, если бы захотел. Словарь глупого человека крайне предсказуем, как и сюжетные ходы повествования. Можно даже составлять специальные дискурс-аналитические карты глупости, которые смогут предсказывать то, что будет озвучено в том или ином разговоре. Тот факт, что глупость состоит из штампов, делает ее невероятно скучной даже на уровне жанра: вот с одним ты переместился в вечерний выпуск "Эхо Москвы", с другим – в передачу "Дудя", а третий переносит тебя в текст "Царьграда" или "Медузы", в котором ты оказываешься по ту сторону баррикад. Однако, в сущности, это всегда один и тот же опыт: ты не общаешься с человеком лицом к лицу, ты общаешься с желанием репродуцировать то, что должно быть высказано.

Философская интуиция, что природа глупости состоит в отдаче своей автономии в область внешнего по отношению к себе семантического поля, была очень хорошо выражена Бонхёффером. В результате он приходит к выводу, что глупость – это в большей степени моральная проблема, нежели недостаток способностей ума. Человек, если угодно, совершает экзистенциальный выбор: либо говорить, мыслить и чувствовать из "самого себя", либо нет. По моим наблюдениям, один из плодов победы над глупостью – это обретение языка, который способен аутентично выражать даже простые мысли: умного человека интересно слушать. Отмечу, что моральная природа глупости исключает возможность искоренения ее образованием: какой-нибудь пахарь в Сибири может быть, в этом смысле, гораздо умнее профессора из ВШЭ.

В разных сферах нашей жизни мы бываем глупыми в разной степени, однако, как мне кажется, чем чаще мы себе это позволяем, тем более она в нас укореняется, а потому мы должны систематически ей в себе противостоять. Глупость губительна для индивидуальной человеческой судьбы, это очевидно: она усыпляет человека, вынимает из него его собственную душу, прикрываясь, конечно, благородными мотивами. Но глупость также очень опасна социально, потому что именно из глупых людей состояли, например, армии, которые во время жизни Бонхёффера убивали за Фюрера.

По своей природе глупость стремится к тому, чтобы осознать себя причастной к некоторой группе, у которой есть союзники и враги, а потому глупость почти всегда соседствует с упрямством и агрессией: она либо отчаянно обороняется, либо агрессивно нападет. Сознание глупого человека целиком соткано из "правильных ответов", которые выступают мерилом всего вокруг. Глупость требует создания логически и экзистенциально непроницаемого семантического пространства, однако, если вдруг оно оказывается несовершенным, то работу по его защите начинают выполнять эмоции и риторика.

Создание непроницаемого смыслового пузыря иногда сопровождается специфическим неврозом: глубоко внутри человек сомневается в том, во что он, по его мнению, должен верить в соответствии с воображаемыми требованиями референтной группы, а потому его непроницаемое мировоззрение как бы закипает изнутри и все больше стремится доказать свое не только другим, но и самому себе. Иными словами, когда внутри есть только правильные ответы, человек сходит с ума.

Несмотря на то, что глупость является моральным пороком, я не считаю, что люди всегда виновны в том, что глупы. Все дело в том, что тотальная глупость – следствие более общей проблемы современности, которую можно назвать инфантилизацией. Люди незрелые принципиально неспособны иметь какую-либо автономию, а потому неизбежно являются глупыми. Незрелому человеку всегда будет не хватать самого себя. Как следствие, такой человек не может взять ответственность за свою судьбу с осознанием, что нельзя тратить свою единственную жизнь на то, во что не веришь по-настоящему. Проблема, я думаю, в том, что в современном мире деградировали социальные структуры, отвечающие за взросление, однако об опасности инфантилизации я напишу как-нибудь в другой раз.

Друзья, сегодня в 17:00 будет стрим со мной. Присоединяйтесь.

https://youtu.be/-IcJt9cSEgM

Уважаемый мой читатель, опять участвую в стриме. Тема: секта свидетелей науки. Ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=JysMihtmbL8&feature=youtu.be

Всеобщее спасение и вселенские соборы

ВНИМАНИЕ! Обсудив тему в комментариях со специалистом, я отредактировал текст, чтобы никого не запутать.

В христианской теологии имеется учение о всеобщем спасении, которое в западном мире называют универсализмом. Можно выделить много различных версий универсализма, самая «минимальная» такова: ни один человек не будет бесконечно страдать. Основное возражение в церковно-религиозных кругах формулиурется так: данное учение является ересью, которую осудили на V вселенском соборе. Смягченная версия возражения, но в том же настроении: были богословы, которые этого учения придерживаются, но все же это маргинальное учение, некая опасная богословская экзотика. Эти возражения не совсем корректны исторически.

Во-первых, V вселенский собор не осуждал учения о всеобщем спасении как такового, хотя осудил Оригена — одного из сторонников этого учения. В 11 каноне собора Ориген действительно перечисляется среди тех, кого анафематствовали. За что осудили Оригена? Я считаю, что осудили его за комплекс довольно радикальных идей (которых он не придерживался, потому что осуждалась реконструкция теории Оригена, которая циркулировала после полемического сочинения святого Антипатра), включая и монструозную разновидность теории всеобщего спасения.

Собор действительно осудил «странный апокатастасис» (в англ. переводе — монструозный) в п.1 раздела «Против оригенизма», но это не является осуждением универсализма вообще. Собор явно имеет ввиду то, что понимает под учением Оригена, и это проясняется в самом п.1 — осуждается апокатастасис, который следует из учения о предсуществовании душ. В пунктах 10-15 уточняется «учение Оригена», и если эту страшную реконструкцию обобщить, получится как-то так: все будут восстановлены в виде единого духовного ума, который является формой Бога и именуется Христом. Конечно, разумным чтением п.1 является не буквальный акцент на понятии «восстановление», а смысловой акцент на «странном восстановлении», которое поясняется. Собор осуждает именно конкретную разновидность апокатастасиса, как собор мог бы осуждать монструозное учение о Троице, например. Однако в таком случае было бы нелепостью считать, что осуждено учение о Троице в целом, ведь нам известен смысловой контекст. В случае со странным восстановлением контекст не менее важен. Более того, имеется прямая формулировка в «анафематизмах Юстиниана», осуждающая универсализм вообще (п.9). Но это анафематизмы императора, они ничего не значат догматически. Если бы собор действительно осуждал универсализм, он бы выбрал прямые формулировки, подобные формулировкам Юстиниана, которые собор слышал. Поэтому утверждение, что собор осудил учение о всеобщем спасении, является натяжкой. Помимо этого, раздел «против оригенизма» (по моей информации) не вошел в латинскую версию документов собора и, что весьма спорно, зачитывался до официального начала собора и поэтому вообще не может являться легитимным документом собора.

Во-вторых, и это весьма существенно, есть богословы, которые принимали учение о всеобщем спасении, но не были осуждены никакими соборами. Если бы осуждался универсализм вообще, то им бы тоже досталось. Основатель Антиохийской школы толкования Диадор Тарсийский придерживался этого учения. Его придерживался и знаменитый ученик Оригена святой Григорий Нисский. Император Феодосий говорил, что Диадор и Григорий — это защитники Никейской веры. На Никейском соборе одним из противников арианства выступал Евсевий Кесарийский, который придерживался учения о всеобщем спасении. Помимо этого, универсализма придерживались Григорий Чудотворец, Памфил Кесарийский, Мефодий Олимпийский, Макрина Младшая, Григорий Богослов. Особенно сильно это учение было характерно для Александрии, о которой говорят как о «доме универсалистов». Среди Александрийских богословов универсалистами были Климент Александрийский, Феогност Александрийский, Пиерий, Дионисий Александрийский, Дидим Слепец, Антоний Великий. Универсализм, таким образом, — весьма органичное для христианского богословия учение. Такой вот небольшой исторический экскурс, друзья.

Один из моих учителей как-то сказал мне, что каждый философ должен обязательно читать Мандельштама. Поэтому и вы тоже почитайте (это перевод стихотворения Огюста Барбье).

ЭТО ЗЫБЬ

Это зыбь, это зыбь — спокойная моряна,
Вскипающая перед зарей,
Поющая с утра, как юная Светлана,
Любовь и русый волос свой.
Зыбь, льнущая к пескам, пространства орошая
Душистой выжимкою вод,
На горле выпуклом разнеженно качая
Гребцов коричневый народ.
Потом другая зыбь из этой светлой спячки
Выходит для свирепых буч,
Раздутым теменем большеголовой качки
Колотит крышу низких туч.
Потом мычащею и скачущей пучиной
В квадрате молнийных зрачков
Бежит соленую, бугристою равниной
Размахом тысячи голов.
И, выбелив себя до взбитой гневом пены,
Блуждает, влажный рот кривит,
Царапает песок береговой арены,
Как умирающий, хрипит.
И, корибанткою, вконец перебесившись,
Вдавив ведро в намет песков,
Кидает с кровью нам, обратно в ил свалившись,
Горсть человеческих голов.

Не смотрите наверх

Мой уважаемый читатель, недавно я заметил, что не все обратили внимание на кое что довольно примечательное в фильме «Не смотрите наверх». Я подведу к этому постепенно через небольшой анализ. Надеюсь, что будет интересно.

Фильм основан на противопоставлении двух аксиологических реальностей. В первой из них доминируют силы власти, лжи, алчности, похоти и глупости. Вторая реальность — это реальность истины, искренности и здравого смысла. В мире лжи живут циники, глупцы, сильные мира сего и заколдованные массы. В нем предается любовь, даются пустые политические обещания, ложь перемешивается с правдой. В этом мире часто руководит капитал и все может быть подвергнуто политизации. В мире истины, в свою очередь, живут люди быть может и не совершенные, но они, что самое главное — не лицемеры. Им известна истина самих себя, а потому они способны отличать правду от лжи и во внешнем мире. Эти миры довольно герметичны и только персонаж Ди Каприо был способен переходить из одного в другой (или одновременно пребывать и там, и там) именно потому, что не знал себя. Помимо этого, участники этих миров способны узнавать подобных себе и как бы метафизически гравитируют друг к другу на протяжении фильма.

Поскольку эти реальности герметичны в смысловом отношении, сообщение из мира истины не способно дойти до мира лжи. Как только сообщение переводится из одного мира в другой, его смысл радикально трансформируется, ведь оно оказывается в инородном аксиологическом контексте. Пример — политическая кампания «посмотрите наверх». Сообщение «откройте глаза ради того, чтобы увидеть истину» превращается во что-то вроде «откройте глаза ради того, чтобы стать частью коллектива, который борется за правильное дело». Однако даже если бы они смогли победить, это была бы не победа истины над ложью, а победа одного «правильного дела» над другим, и все по законам мира лжи. Только в этом смысле наши герои не могли победить с самого начала.

Со временем эти два мира все больше поляризуются, практически превращаясь, в конечном итоге, в град Божий и град Земной. Именно эту религиозную подоплеку фильма заметили не все. Начиная с середины фильма, персонаж Тимоти Шаламе выполняет роль религиозного проводника, во-первых, для героев фильма, а во-вторых — для зрителей. Мир истины не мог быть градом Божьим с самого начала, он превращался в него постепенно, когда к истине, искренности и здравому смыслу присоединялась вера в Бога. Персонаж Шаламе открыто говорит о своих отношениях с Богом и как бы медленно сдвигает индивидуальные структуры правдоподобия окружающих его людей в сторону веры. Более того, в фильме реализована концепция связи между жизнью и тем, как человек умирает. Всех участников мира лжи сюжет забивает как никчемный скот. Люди из мира истины, в свою очередь, умирают благородной смертью за одним столом, за которым они все вместе молились устами персонажа Шаламе, который как бы взял религиозное действие «на себя». В этом акте персонажи получили и свое завершение. Таким образом, под конец фильма в мир истины пробралась религия, которая теперь уже входит в него на полных правах, что придает радикально иной контекст интерпретации всего фильма целиком: на самом деле религия была частью мира истины с самого начала, просто нам об этом не сразу рассказали. Скажу честно, мне это понравилось.

Уважаемые друзья, 22 февраля я буду рассказывать о том решении проблемы зла, которое мне кажется единственно убедительным. Это решение отрицает проект теодицеи в целом и реализуется посредством особого экзистенциального состояния, которое достигается в мистическом опыте. В процессе работы над этой проблемой я вышел на более глобальный проект, который я кратко опишу, опустив тысячи нюансов.

Многие из вас знают, что я не верю в эффективность философской аргументации, потому что считаю, что аргументы служат инструментальным целям прояснения теории, демонстрации логических следствий из нее и пр. В проработанных философских теориях, помимо прочего, имеются более или менее конкретные представления об устройстве субъекта и его способностей, включая способности эпистемические.

Приведу пример. В некоторых направлениях континентальной философии мысль отталкивается от изначальной правдоподобности пост-кантианской парадигмы, которую какое-то время назад называли корреляционизмом: субъект получает доступ к миру (и к самому себе) посредством некоторой «мембраны» — корреляции. Проект, к примеру, Квентина Мейясу, состоял в том, чтобы эту мембрану прорвать изнутри, или хотя бы сделать отверстие в ней. Конечно, его аргумент базируется на ошибке: он считает, что смысл «мы не знаем содержания вещи в себе» тождественен смыслу «мы знаем, что вещь в себе абсолютно контингента». Однако я думаю, что все подобные проекты имеют более фундаментальную проблему мета-философского характера. Если мы хотим создать метафизику с такими условиями, в которых не будет абсолютной корреляционистской мембраны, то мы уже предполагаем мета-философский критерий: ceteris paribus предпочтительнее те теории, которые допускают и объясняют возможность доступа к внешнему миру. Если это так, то возникает очень важный вопрос: зачем заходить в кантовский тупик, если он нам не нравится с самого начала?

Другой пример: в аналитической философии ХХ века Джордж Мур предложил более оптимистичный взгляд на эпистемические способности субъекта. Мы непосредственно знаем, что существует внешний мир — «вот левая рука, вот правая рука». Элизабет Энском как-то писала о том, насколько сильно лекции Мура освободили ее психологически. Аргумент Мура «про руки» не предвосхищает основание, он просто основан на другой метафизике эпистемических способностей.

Зачем я об этом пишу? Все дело в том, что у меня начинает выкристаллизовываться теория субъекта, которую я особенно сильно начал чувствовать именно в процессе работы над проблемой зла. Например, я думаю, что аксиологические свойства интеллектуальной практики в некоторых случаях влияют на ее результативность в отношении достижения знания. Именно на основании этой связки мы можем увидеть границы нашего мышления, я как раз покажу это в докладе. Еще мне кажется, что, посредством некоторой тренировки, мы способны получать прямой и надежный доступ к аксиологическим свойствам мира. Также я считаю, что мы a priori способны понимать параконсистентный дискурс, разновидностью которого является апофатический богословский дискурс; мы способны осуществлять действие в особом экзистенциальном модусе, религиозном по своей сути — способны действовать «в сторону» инобытия. В общем, то решение проблемы зла, которое я предлагаю, на самом деле реализуется в более широком философском контексте, а потому мне кажется, что это может быть интересным для всех. Я выступаю против теодицеи, потому что считаю, что эта практика глубоко порочна, она приводит к неадекватным представлениям как о Боге, так и о человеческом поступке. Однако, как мне кажется, невозможность объяснения всего зла не должна лишать нас надежды на абсолютное благо, вот что важно; однако для демонстрации этого необходимо работать в рамках иного типа рациональности, которая выходит за границы нововременного типа и основывается на иных предпосылках. На эту тему скоро должен выйти текст в коллективной монографии, которую мы подготовили с коллегами. Поэтому, если кто-то хочет почитать, советую дождаться этого текста и не заглядывать в статью в ГРЦ.

https://vk.com/wall-169453071_1439

«Заповедь новую вам, да любите друг друга» (Ин. 13:34)

Друзья, сейчас мы живем в такой России, где пропаганда любит войну больше, чем мир; духовно-нравственные ценности любит больше, чем живое сердце; а великую идею любит больше, чем народ. Но нет ничего нового под солнцем: «весь мир лежит во зле» (1Ин. 5:19), так было всегда, так всегда и будет. Но вместе с историей военных завоеваний, возникновением и разрушением цивилизаций, параллельно творится другая история, более реальная в глазах Творца: история откровения драгоценного рая внутри себя, который мы должны сберечь и пронести через всю нашу жизнь, и за ее пределы. Это и есть история неба на земле, история любви, милосердия и мира. Бесконечно важная и едва выразимая, она свершается тайно, исцеляя и соединяя все, чего коснется. Зарождается она в глубинных измерениях человеческого выбора, незаметного со стороны, но известного каждому, а свершившись, навсегда делает нас своими служителями — овцами среди волков. В трудные времена нужно еще внимательнее прислушиваться к этой великой истории неба, которое не разделяет, но покрывает все собою.

О теплохладности

За эти несколько дней выступление Патриарха Кирилла стало уже знаменитым. Нападение России на Украину он называет «случившимися событиями»; реальные смерти и ужас — это «беда»; Украина и Россия — «стороны конфликта», будто это ссора между равными; еще он почему-то выделил потери среди мирных в отдельную категорию и ничего не сказал о потерях среди военных, включая военных из России, что не случайно, ведь война, на самом деле, — это не просто необходимое зло, а великое благо, особенно, если воевать в состоянии глубокого опьянения русским миром.

Что делает в этой речи Патриарх? Он конструирует такой нарратив, в котором вынимается моральная оценка событий, стремится избежать различения добра и зла:

⁃ Давайте за мир вон там!
⁃ А что там?
⁃ Ну, там случившиеся события, там беда…там народы, эмм.. разделения и противоречия..

Я прямо представляю, как из них вылуплялись эти нечеловеческие формулировки-уродцы, когда они писали речь. Конечно, потом Кирилл расскажет нам всю истину, которую по телевизору показывают, просто сейчас ему это сделать было никак, ведь у него в Украине тоже приходы, которые он уже потерял.

Многие выбирают эту безопасную позицию, чтобы потом ни о чем не пожалеть: давайте призывать к миру и любви, но оценку давать предельно общую; воспарим и для всех останемся своими, а потом присоединимся к победителям: «мы все против войны и не хотим кровопролития, но не все так просто! Думаешь, ты особенный/особенная?». Эта позиция не только безопаснее, она еще и эпистемически совершеннее: воздержание от суждения демонстрирует больше томного глубокомыслия и отвлеченной мудрости: «уж я-то не ведусь и не верю кому попало…неужели ты на это повелся/повелась?». Однако по факту она демонстрирует неопределенность этических установок человека и, что гораздо важнее, перекрывает способности к подлинному сопереживанию.

Сопереживание предполагает возможность тотального вхождения в экзистенцию другого. Чтобы реально сопереживать, мы должны усвоить все смысловое и чувственное пространство, всю феноменологию тех, кому мы сопереживаем, и тогда только оно является реальным и полноценным. В сопереживании мы, если угодно, «подключаемся» к тому миру, которым живет другой, и если мы игнорирум его/ее видение зла и дистанцируемся от осознания и проживания того, как оно действует конкретно в его/ее мире, то это и сопереживанием не назовешь. Поэтому позиция «не все так просто, мой дорогой/моя дорогая…» является лицемерной, потому что это лишь маска сопереживания, за которой скрывается слабость человеческого сердца. Почитайте то, что пишут простые люди, священники, философы с Украины, попробуйте прочувствовать то, каково им сейчас, посмотрите видео, и вы увидите все своими глазами. Человек, который стремится к внутренней истине, должен уметь называть вещи своими именами и не прятаться за выгодами теплохладных компромиссов и заготовок на будущее.

РУССКИЙ МИР И ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО

Я всегда был увлечен абсолютно всеми областями философии, кроме политической. Теперь для меня очевидно: если мы не занимаемся политической философией, то однажды мы обречены осознать, что она занимается нами уже очень давно.

(продолжение в ссылке)

https://telegra.ph/russkij-mir-i-otkrytoe-obshchestvo-03-03

Будни подонков и предателей

Мне всегда казалось, что я люблю Россию, люблю русскую культуру и являюсь русским религиозным философом. Недавно этот фейк был опровергнут. Оказывается, что я предатель, которого российское общество выплюнет, как мошку. Ох и в радость же это будет кому-то! Несмотря на всю окружающую нас действительность, я стараюсь работать в том режиме, в котором работал всегда. Чем занимаются потенциальные национал-предатели? Не знаю, как остальные, но я в основном читаю и пишу.

Что я сейчас читаю?

1. Дочитываю томосы паламитских споров, получаю от этого невероятное удовольствие. Во-первых, это прекрасный и даже мифологический мир, в котором, например, император или императрица способны по-настоящему богословствовать, а сама риторика умилительно и немного по-детски благочестива. Во-вторых, само учение Григория Паламы (сегодня, кстати, день его памяти) там излагается великолепно, я узнаю что-то новое.
2. Читаю две книги Дэвида Бэнтли Харта: «Бог. Новые ответы у границ разума» и «Красота Бесконечного». Первая книга разочаровывает, потому что Харт очень многое обещает, но, в результате, демонстрирует довольно поверхностную аналитическую философию (хотя у него и нет цели дать какое-то филосовско-богословское откровение). Он всего лишь берет тезис о божественной простоте в сильной версии «тождества», возражения толком не рассматривает; философия сознания вообще на уровне обычного учебника, но зато много риторики. Вторая книга, в свою очередь, пугает своей, кажется, неактуальностью полемического оппонента, хотя она гораздо интереснее. Остановился на теме «возвышенного»: понял, что нужно немного освоить французской эссеистики на эту тему, ее я уже скачал и даже полистал.
3. Начал читать «модусы существования» Бруно Латура. После того, как я сформулировал свои мета-философские критерии, подход Латура мне кажется очень близким, я абсолютно понимаю, почему он именно так занимается онтологией. Пока что очень нравится, может напишу о нем статью.
4. Периодически почитываю «открытое общество» К. Поппера (которую я никогда не читал, к своему стыду). Книга очень солидная, между прочим.

Над чем я сейчас работаю?

1. У меня появилась моральная теория, которую можно назвать «нео-аристотелианский элиминативизм». Очень ресурсная вещь, позволяет решать моральные дилеммы, да и вообще снимает огромное количество проблем моральной философии. Писал сразу на английском, но будет ли это теперь актуально?
2. Также на английском хотел написать о своей теории тождества во времени, которой у меня посвящена диссертация. К этому тексту еще не приступил, но обдумываю его.
3. Сформулировал интересную дилемму против теодицеи, которую можно превратить в полноценный аргумент вроде тех, которые предлагаются в витгенштейнианской традиции в философии религии.
4. Еще планирую поднять старую заготовку в защиту кабинетной метафизики. Там я пытаюсь продемонстрировать, что мы непосредственно способны знать модальные пропозиции. Теория получается довольно сложной с точки зрения техники. Будет на русском языке.
5. Помимо этого, пытаюсь работать над циклом фортепианных миниатюр. Получается довольно симпатично, как люди говорят.

И еще, музыкальная пауза:

https://youtu.be/QdZ_7dFbl1A

Моральные дилеммы

Есть знаменитый мысленный эксперимент из курсов по моральной философии: вагонетка едет на пятерых людей, привязанных к рельсам, и если так продолжится, она их насмерть передавит. Тем не менее, людей можно спасти. Для этого вам нужно толкнуть толстяка, который стоит на мосту над рельсами. Упав перед вагонеткой, он остановит ее ценой своей жизни. Таким образом, вы сталкиваетесь с выбором: либо (1) вы собственноручно убиваете одного и спасаете пятерых людей; либо (2) вы ничего не делаете, но умирает пять человек.

Убили бы вы одного ради спасения других, и правильно ли это вообще? Если вы об этом никогда не думали (хотя это маловероятно, зная моих подписчиков), то подумайте об этом сейчас.

Теперь наблюдение: когда люди сталкиваются с моральными дилеммами впервые, их реакция — попытка выйти из дилеммы любой ценой. Например, люди уверяют, что нужно сброситься самому и пожертвовать собой ради других; либо пытаются модифицировать ситуацию так, чтобы появилось пространство для маневра: добавить в нее что-то или поместить в более широкий контекст; либо аппелируют к возможности чуда и т.д.

После объяснений, что ситуация сконструирована таким образом, что логически может быть только два варианта, и, что ответственность за решение по условиям эксперимента будет на вас, люди чаще всего заключают: в реальной жизни выход есть всегда. Почему? Жизнь, как они утверждают, выходит за границы подобных вымышленных построений, она бесконечно сложнее и в ней всегда можно выбирать, иными словами, моральных дилемм не существует.

Так это или нет — сейчас неважно. Важно то, что мы не хотим признавать реальную возможность моральных дилемм, не хотим заниматься этой арифметикой, даже если вынуждены логически. Мы чувствуем, что в самом выборе между двух зол есть что-то неправильное, а поэтому возможность избежать дилеммы, как правило, — наиболее желаемый результат, к которому все мы стремимся.

Теперь я предложу вам другую ситуацию (простите, но, как и весь последний месяц, снова на злобу дня):

Некий Запад едет на страну Х, но ее можно спасти, если устроить спецоперацию в меньшей стране Y.

По своей структуре это та же моральная дилемма, в которой варианты выбора аналогичны: либо (1) малая жертва предотвращает большую жертву (в этих подсчетах участвует всё, их я не буду уточнять), но приедтся сделать первый ход — "толкнуть толстяка"; либо (2) ничего не делать, но получить еще более глобальные потери в результате.

Казалось бы, как и в предыдущем случае, естественно желать пролететь мимо "рогов" дилеммы, искать какие-то лазейки и пр., лишь бы найти выход, да и структурная комплексность ситуации, кажется, должна это позволять. Но многие люди почему-то с уверенностью настаивают на том, что дилемма эта есть и выхода из нее не было и быть не могло: как ни крути, тут выбор из двух зол и он именно такой.

Откуда берется такая уверенность? В обычном контексте людям тяжело принять то, что они должны убить толстяка ради спасения людей, но в случае с вагонеткой-Западом все как будто устроено гораздо проще. Внезапно выясняется, что искуственно сконструированная дилемма из учебника имеет больше смысловых и экзистенциальных уровней, чем реальная ситуация из жизни: с толстяком все неоднозначно, но во второй ситуации выбора нет, это совершенно точно. В какой момент времени люди вдруг полюбили моральные дилеммы? Ведь почему-то именно сейчас многие готовы с легкостью согласиться с ее условиями, хотя, как правило, часто несогласны с ними в университетских аудиториях или в обычной жизни. Спрашивается, почему?

​​Уже около года меня преследует что-то вроде видения или просто навязчивой идеи на тему непроницаемости зла. Мне представляется разговор немецкого офицера и еврея из концлагеря во времена второй мировой. Они сидят за столом в темноте и в голых стенах, на еврея светит лампа, как на допросе. Комната заполнена дымом сигареты марки Imperium, дымящейся в правой руке немецкого офицера, а за спиной еврея стоят два человека в форме. Еврей, уже взрослый, исхудавший от голода и небритый, в наручниках и одетый в какое-то рванье, держит себя по-человечески достойно. Офицер помоложе, он скорее пытается себя держать, нежели держит, и сам не понимает отчего так. Я не знаю, о чем они говорят, но в процессе офицер медленно осознаёт, что перед ним сидит не еврейская крыса, а человек, которого он уважает, как своего отца: «Какими же страданиями он выковал в себе это достоинство?», — тихо пробивается внутри. Вместе с этим он понимает, что прямо сейчас своими мыслями и чувствами он совершает преступление против великой Германии, которой он посвятил свою жизнь. Неужели ему не удалось за все эти годы вычистить себя от этой гнили, неужели и в нем тоже живет предатель? И вот, неожиданно для себя он словно оказался перед выбором, который открылся быть может на одно мгновение. С одной стороны была родина, друзья и родные, всё то, во что он верил так страстно, всё то, что он успел сделать и наговорить; а с другой — небритый еврей. Но что-то вдруг зашептало в нём: «Повелся, да? Какой позор! Ты, я вижу, успел уже позабыть, что эти крысы делали все это время? Верь ему, верь, он тебе и не такого расскажет… Ох, сколько таких как ты уже обманули, легковерных? Сколько оболванили? И ты видел, что с ними было. Посмотрим потом, как ты запоешь после победы великой Германии! Видимо действительно тебе не место в новом мире, который прямо сейчас создается верностью и трудом немецкой армии, и всего немецкого народа!». После этого в офицере что-то перещёлкивает. Он тушит уже догоревшую сигарету в пепельницу, а вместе с ней и свои сомнения.

Появилась новая информация, кстати

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

После окончания более чем столетнего этапа советского большевизма в российской истории, а это случится уже очень скоро, Россию ожидает прекрасное будущее, которое наступит не сразу, но обязательно наступит. Почему я в этом так уверен? Есть важный признак, по которому об этом можно судить: современная интеллигенция чувствительна к священному. Когда отец Сергей Булгаков описывает интеллигенцию времен революции 1917 года, он, как мне кажется, дает очень точный диагноз: с самого начала российская интеллигенция в качестве модели своей идентичности опиралась преимущественно на атеистическую ветвь западной культуры, которая была принята как «последнее слово западной цивилизации». Он пишет:

«На многоветвистом древе западной цивилизации, своими корнями идущем глубоко в историю, мы облюбовали только одну ветвь, не зная, не желая знать всех остальных, в полной уверенности, что мы прививаем себе самую подлинную европейскую цивилизацию. Но европейская цивилизация имеет не только разнообразные плоды и многочисленные ветви, но и корни, питающие дерево и, до известной степени, обезвреживающие своими здоровыми соками многие ядовитые плоды. Поэтому даже и отрицательные учения на своей родине, в ряду могучих духовных течений, им противоборствующих, имеют совершенно другое психологическое и историческое значение, нежели когда они появляются в культурной пустыне и притязают стать единственным фундаментом русского просвещения и цивилизации. Si duo idem dicunt, non est idem. На таком фундаменте не была построена еще ни одна культура»

На сегодняшний день я вижу, что интеллигенция у нас совершенно иная: более укорененная в себе и своей истории, более зрелая. Сегодня практически уже и не встретишь интеллигента-вольтерьянца, все реже звучат банальности из разряда «наука против религии». Интеллигенция в России переоткрывает религиозный опыт, новыми глазами вглядывается в глубину религиозных традиций. Рассуждения на религиозные темы обретают вес, все реже оказываясь пустыми упражнениями в остроумии. Атеизм теперь — скорее печальный итог человеческой судьбы, нежели резвая самоочевидность, полная энтузиазма. Мироощущение современной интеллигенции в России — это уже не импорт плохо приживающегося западного вольнодумства, но то, что имеет свои основания именно в нашей почве, а потому и современный либерал — это уже не лакей, который только и смотрит, как бы кому вычистить сапоги. Этот этап жизни российской интеллигенции пройден, и это нужно отчетливо осознавать: внутри нас живет уже новый мир, витальный и сильный, и нет такой силы, которая сможет его подавить.