Ловушка изобретения себя (1/2)

В последнее время в разговорах часто поднимается похожая тема, и я решил написать о ней пост. Есть такой феномен внутренней жизни человека, который я обозначаю как ловушку изобретения себя. Личность попадает в эту ловушку тогда, когда самоописание захватывается некоторой типовой категорией, которая интерпретируется личностью так, будто это онтологическая и сущностная для личности форма существования. Да, у каждого из нас есть множество разных дел: мы можем быть философами, менеджерами, поэтами, пекарями, священниками и пр. Однако в ситуациях, когда некоторое самоописание становится доминирующим способом интерпретации своего я, личность попадает в ловушку изобретения себя. Если сформулировать иначе, человек попадает в ловушку изобретения себя в тот момент, когда центрирует себя вокруг типовой категории формы жизни.

Начну с наброска. Примером ловушки изобретения себя может служить Брэдли Пирсон – главный герой романа "Черный принц" Айрис Мердок, который видит себя в первую очередь писателем. Также можно привести Гарри Галлера из романа "Степной волк" Германа Гессе, хотя тут несколько сложнее понятийно закрепить тот типаж, который он проживает. В любом случае в этих ситуациях мы имеем емкий образ типового способа существования, частью которого человек стремится стать и даже становится в своих собственных глазах. Этот образ весьма проработан и предполагает развитый набор паттернов самопозиционирования в различных контекстах.

Предположим, что мы говорим о человеке, который попал в ловушку изобретения себя через категорию писателя как особой формы существования. Эта форма схватывается интуитивно и разрабатывается в процессе ее реализации, однако в развитом виде она включает в себя то, как должен мыслить и говорить писатель, как он должен реагировать на различные ситуации, как он должен одеваться, и даже горизонт подходящей телесной пластики писателя. То же касается поэтов, художников, философов, режиссеров и пр. Главное – человек поглощается своим же представлением о том, кем он является, он становится придадком к типовой форме жизни.

Почему некоторые люди вообще начинают переживать свое я таким образом? Во-первых, эта внутренняя структура автоматически закрывает вопрос жизненного проекта: я философ/писатель/режиссер/поэт, моя цель в жизни – делать это и это. Отсюда возникает и этическая определенность: в типовую форму встроена некоторая этика, которой можно до некоторой степени делегировать выбор или которой можно оправдаться. Во-вторых, эта структура приносит особое, я бы даже сказал наркотическое наслаждение. В курсе по философии мы со студентами часто разбираем мысленный эксперимент "машина опыта" Роберта Нозика: готовы ли вы были бы стать абсолютно счастливым, но в иллюзорном мире? Ловушка изобретения себя является такой машиной опыта, которая генерируется вашей собственной психикой. Такой человек имеет автобиографические повествования о жизни других людей соответствующего типа (поэты, художники, режиссеры, композиторы и пр.) и начинает видеть свою собственную жизнь через призму уже изобретаемого им автобиографического повествования. Например, обычный поход на выставку получает более яркую интерпретацию и становится уже причастностью к современной богеме. Организация культурного мероприятия становится новой вехой в истории московского андерграунда. Эта автобиографическая контекстуализация делает жизнь особенной и красочной. При этом нужно понимать, что типовая категория может быть крайне индивидуализирована и комплексна, она может не иметь вербального выражения, но ощущаться исключительно интуитивно.

В общем, посредством проживания себя через типовую форму существования человек погружается в фантастический мир и грезит наяву, часто грезит о своей грандиозности, растворяясь в надиндивидуальных силах. Отмечу, что не все люди попадают в эту ловушку одинаково. Кто-то застревает в ней в большей или меньшей степени, кто-то осцилирует между нормальным состоянием и ситуацией захваченности типовой формой жизни. Однако самое главное – ловушка изобретения себя ведет к большим проблемам.

Ловушка изобретения себя (2/2)

Во-первых, всякий образ себя очень требователен, и на него затрачивается огромное количество жизненных сил. Во-вторых, вместо познания себя человек, как правило, осуществляет над собой насилие, подстраиваясь под образ. В-третьих, типовой образ со временем исчерпывается и перестает приносить былое наслаждение. В-четвертых, и это самое болезненное, когда мир перестает подыгрывать, жизнь человека разрушается. С одной стороны, кажется, будто жизнь больше не вмещается в мир, как неподходящий пазл. Однако крушение терпит именно самость человека, поскольку она уже срослась с типовой формой. Привычка жить в рамках такой структуры создает дилемму: либо нужно изобретать новую форму, либо сохранять старую. Однако новую изобрести не так легко, а старую сохранять уже невыносимо. Все это разрушает человека изнутри. Сам мир становится пространством радикальной несправедливости, пространством, где я не могу существовать. Это вызывает ненависть по отношению к миру и гнев. Корень проблемы, однако, не в мире, а в том, как человек проживает себя.

Человек в естественной установке редко способен провести различие между своими ощущениями от реальности и самой реальностью. Оттого так сложно увидеть, что мое я, будучи дополнением к настолько отчетливо ощущаемой форме жизни, не тождественно ей. Еще сложнее понять, что никакой этой формы жизни вообще нет: она лишь кажется реальной. Поэтому выход из ловушки предполагает, во-первых, разотождествление: я не тождественен этому типу жизни; и, во-вторых, расколдовывание: этой формы жизни не существует. Тогда здоровый взгляд будет не "я писатель", а "я пишу книги и рассказы"; не "я священник", а "я помогаю людям прийти к Богу"; не "я философ", а "я стараюсь разобраться в том, что важно, и делюсь этим с людьми" и так далее. Согласно этому способу позиционирования оказывается, что нет никаких типов, а есть деятельное я, которое действует по-разному и по-разному проявляется в мире: в виде текстов, искусства, выпечки, строительства, любви и так далее. Это сложнее, потому что нет готовой проектности, нет готовой этики, нет особого наслаждения от поверхностных фантазий о самом себе. Однако эта позиция приносит облегчение и исцеление от гнева по отношению к миру, а вместе с этим – самопознание, простоту, зрелость и ответственность.

П.С. Некоторые мои подписчики прочли текст так, будто я призываю к некоторой радикальной текучести, где каждый день нужно заново открывать тему своей жизни, обдумывать ее и пр. Для них телеологическая устойчивость жизни, по-видимому, возможна только в условиях ловушки изобретения себя. Это предположение неправильное: определенность воли человека может иметь своим источником верность своему выбору, любовь, долг, веру, стремление к мастерству и пр. Можно ответственно писать, мыслить, творить и пр., не превращаясь в придаток к образу писателя, мыслителя и творца. Надеюсь, что теперь эта мысль стала яснее.

Уважаемые, если кто-то хотел разобраться в основах христианства, то в Яани Кирик начинается новый цикл регулярного (и бесплатного) курса ОХВ. Он будет по субботам в 14:00, можно на него записаться по этой ссылке: https://ohvcourse.ru/stjohn

(1/2) Недавно вышел большой обзор на Панчина. Зашел я почитать комментарии. Многие из них мне показались очень плохими: невероятно уверенные в себе люди озвучивают клише новых атеистов, которые уже миллиард раз были изучены вдоль и поперек и опровергнуты. Возможно, подумал я, имеет смысл пройтись по двум основным направлением таких комментариев.

(а) Чаще всех встречается такой аргумент: "Кто делает утверждение, тот и должен доказывать свою точку зрения. Я, будучи атеистом, не делаю никаких дополнительных утверждений: я лишь не принимаю теизм. Следовательно, бремя доказательства лежит на теисте. А пока он не доказал свою точку зрения, атеистическая позиция верна".

Проблема рассуждения в следующем: из того, что теизм не доказан, следует максимум, что мы не обязаны принимать теизм. Но отсюда не следует, что мы обязаны принимать отрицание теизма. Непринятие утверждения и принятие его отрицания – разные эпистемические состояния.

Чуть подробнее. Аргумент в (а) основан на предположении, будто мы имеем позитивное эпистемическое основание отрицать существование того, что не доказано. Это предположение можно обналичить разными способами. Начну с такой формы, которую назову «презумпцией ложности».

ПЛ: если некоторое утверждение X не имеет достаточного обоснования, то следует считать, что X ложно.

Это слишком сильный принцип, который ведет к парадоксам. Например, возьмем утверждение, что сейчас количество деревьев четное. Назовем его А. Соответственно, не-А означает, что количество деревьев нечетное.

1. У меня нет достаточных оснований считать, что А.
2. Следует считать, что не-А. (Из 1 и ПЛ.)
3. У меня нет достаточных оснований считать, что не-А.
4. Следует считать, что А. (Из 3 и ПЛ.)
5. Следует считать, что А и не-А.

Получается, мы должны считать, что количество деревьев одновременно четное и нечетное. Не воздерживаться от суждения, а буквально так считать.

Попробуем другую трактовку. Обозначу ее через "принцип несуществования".

ПН: если нет достаточных оснований считать, что существует объект X, то следует считать, что X не существует.

Этот принцип также слишком сильный. Представим, что вам приносят закрытую коробку и спрашивают: "Есть ли внутри что-нибудь?". Вы не знаете, что находится внутри. У вас нет достаточных оснований считать, что в коробке что-то есть. Согласно ПН, из этого должно следовать, что в коробке ничего нет. Но это очевидно неверно. Незнание содержимого коробки не дает волшебным образом знания, что она пустая. Рациональная позиция здесь не в том, чтобы считать коробку пустой, а в том, чтобы воздержаться от суждения: коробка может быть пустой, но может и не быть пустой.

Поэтому тот факт, что существование чего-то не доказано, не означает, что есть эпистемическое основание отрицать это. Это означает лишь, что есть основание не принимать это, а это весьма разные вещи.

То же самое можно выразить простым аргументом:

1. Всякое убеждение нуждается в основаниях.
2. Убеждение "Бога нет" – это убеждение.
3. Следовательно, убеждение "Бога нет" нуждается в основаниях.

Я не знаю, как можно разумно спорить с этим аргументом.

(б) Другой кластер аргументов звучит так: "Философия не может быть проверена, а потому у нас нет оснований принимать философские позиции".

По сути, за этим аргументом стоит эпистемологический принцип:

ПП: рационально принимать только те убеждения, которые могут быть эмпирически проверены.

Однако ПП не является философски нейтральным принципом. Это не результат естественных наук, а нормативный тезис о том, какие убеждения допустимо принимать рационально. Обычно он появляется внутри общего контура сциентистской философии, но при этом редко объясняется, почему сам ПП должен быть принят.

(2/2) Вот несколько вызовов для ПП, которые первично приходят в голову.

1. Суждения о прошлом. Например, убеждение, что десять лет назад я гулял по Садовой улице. Здесь сразу возникает проблема памяти, без которой невозможна никакая эмпирическая проверка. Но память невозможно верифицировать без опоры на память – мою или чужую. Следовательно, эмпирическая проверка уже предполагает доверие к некоторым неэмпирически проверенным познавательным способностям.

2. Убеждение о сознании других людей. Я считаю, что у других людей есть феноменальное сознание: они не просто ведут себя определенным образом, но действительно испытывают боль, радость, страх, удовольствие и т. д. Однако это убеждение не поддается прямой эмпирической проверке. Эмпирически доступны поведение, речь, нейрофизиологические корреляты, но не сама субъективная перспектива другого человека. Чтобы избежать этой проблемы, стороннику ПП придется либо отрицать феноменальное сознание, либо резко ослабить сам ПП.

3. Этика. Этические суждения нельзя эмпирически проверить. Наука может описать факты: страдание, последствия поступков, психологические реакции, социальные эффекты. Но из этого само по себе не следует, что невиновного нельзя наказывать, а ребенка нельзя мучить ради развлечения. Чтобы сохранить ПП, придется либо отказаться от морального реализма, либо признать, что рациональное принятие убеждений не исчерпывается эмпирической проверкой.

4. Эпистемология. Эпистемологические и методологические принципы организации познания сами не проходят эмпирическую проверку. Например: убеждения следует соразмерять с основаниями; противоречие является проблемой; при прочих равных предпочтительнее теория с большим объяснительным ресурсом. Апелляция к прагматике здесь не спасает ПП: прагматическая полезность принципа не равна его эмпирической проверке.

5. Модальность. Нельзя напрямую эмпирически проверить возможность или необходимость. Например, убеждение, что жизнь могла развиться иначе, не является результатом непосредственной проверки. Оно выводится из наших теорий, моделей и представлений о допустимых вариантах развития событий. Но это уже не простая эмпирическая верификация, а теоретически опосредованное модальное суждение. Я не буду слишком сильно настаивать на этом, потому что можно расширить принцип и добавить в него деривации из наилучших теорий.

6. Математика и логика. Принципы математики и логики не подлежат эмпирической проверке в обычном смысле. Конечно, сторонник ПП может модифицировать принцип и добавить, что рационально принимать только эмпирически проверяемые, логические и математические убеждения. Поэтому тут я не буду настаивать.

7. Существование внешнего мира. Эмпирическая проверка уже предполагает, что существует внешний мир, что наши органы чувств в целом надежны, что приборы не являются частью тотальной иллюзии и т. д. Но само это предположение не может быть эмпирически проверено без круга: всякая такая проверка уже будет опираться на внешний мир и надежность восприятия. Следовательно, ПП не может быть основанием даже для базовой реалистической картины, которую обычно предполагает сама наука.

Конечно, сторонник ПП может попытаться сохранить принцип ценой ревизионизма: отказаться от феноменального сознания, классического реализма относительно внешнего мира, независимости некоторых этических истин от мнения людей и т. д. Но тогда он должен честно признать цену своей позиции. ПП, как видно, уже не является очевидным принципом здравого смысла или науки; это философская программа, требующая самостоятельной защиты. Получается, что ПП не защищает науку от философии, а сам является философией и должен рассматриваться по стандартам философского анализа.

Под конец добавлю: конкретно здесь я не выступаю с теистических позиций и не пытаюсь доказать теизм. Я просто хочу показать, что некоторые распространенные антирелигиозные ходы не являются хорошими аргументами. Их лучше не использовать, если мы действительно хотим рассуждать аккуратно, а не просто воспроизводить удобные полемические клише. Бывает хороший атеизм, но он немного другой.

(1/3) Вчера был стрим Васила и Глеба, посвященный ролику про Панчина. Там ребята обсудили много всего интересного, включая некоторые возражения. По мотивам стрима и предыдущего поста я подумал написать еще несколько мыслей. В общем, в последние два дня мой канал из личного блога временно превращается в просветительский. Сегодня мы рассмотрим две темы: треугольник и чайник.

(а) На какое-то время пальму первенства завоевал треугольник. Люди писали на стриме, да и в комментариях до этого, что, во-первых, треугольник является физическим. Во-вторых, что треугольник можно пронаблюдать и научное исследование треугольника осуществляется через наблюдение. Ровно эту тему мы недавно разбирали со студентами на занятии про Лейбница.

У меня есть догадка, почему люди так думают. Предполагаю, что первый тезис основан на каком-то соображении в стиле:

1. Все, что существует, является физическим.
2. Существует математическая фигура – треугольник.
∴ Треугольник является физическим.

Второй тезис, как мне кажется, предположительно должен работать как-то так:

1. Любое разумное исследование основано на наблюдении.
2. Геометрия – это сфера разумных исследований.
∴ Геометрия основана на наблюдении.

Попробую объяснить, что не так с выводами этих аргументов. Начну с того, чем является треугольник.

Треугольник – это замкнутая плоская фигура, состоящая из трех идеальных прямолинейных сторон и трех вершин. У треугольника есть набор параметров, среди которых:

- стороны треугольника являются идеальными отрезками – у них нет толщины.
- вершины треугольника являются идеальными точками – у точек нет протяженности.
- стороны треугольника идеально прямые.
- сумма углов треугольника строго равна 180°.

Ни один из этих параметров не может быть физическим. Физически невозможны идеальные отрезки, идеальные точки, идеально прямые стороны, и невозможно, чтобы сумма углов была строго равна 180° (хотя тут у меня есть небольшие сомнения).

Получается, что:

1. Существует математическая фигура – треугольник.
2. У треугольника есть набор параметров, которых не может быть у физических объектов.
∴ Треугольник не является физическим объектом.

Сам концепт "треугольник", таким образом, не обозначает физического объекта. Надеюсь, с этим разобрались. Что он тогда обозначает? Это очень большой и сложный вопрос.

Действительно, онтологически может быть так, что треугольник является полезной абстракцией, порождением человеческого сознания, которое полностью зависит от физических мозговых процессов. Однако это все не делает треугольник физическим, потому что концепт устроен так, что треугольник просто не может быть физическим. Физическими могут быть только несовершенные изображения треугольника, у которых неидеальные отрезки, неидеальные точки, неидеальные прямые, и сумма углов этих нарисованных репрезентаций треугольника не равна 180°. Более того, треугольник как таковой вообще нельзя изобразить, потому что понятие треугольника как такового не уточняет соотношение сторон.

В комментариях я приложу введение в эту тему: Oystein Linnebo, Philosophy of Mathematics. Интересующиеся могут ознакомиться. То, что примерно хочет сказать Александр Панчин, изложено в разделе "эмпиризм", при этом лучше брать версию Куайна, хотя я и считаю, что эта позиция проблематична.

Из этого, я надеюсь, становится понятно, почему мы исследуем треугольники не через наблюдение: мы не наблюдаем треугольник. Мы не мерим тысячи нарисованных треугольников транспортиром, чтобы узнать, что сумма углов треугольника равна 180°. Мы узнаем это через определение, доказательство и вывод. Иными словами, мы пользуемся рассуждением.

(2/3) (б) Был вопрос о чайнике Рассела и в чем именно его проблема. Я изложу сейчас свою версию, которая более-менее является общим местом в литературе, насколько я ее знаю.

Мысленный эксперимент должен работать так: я предположил, что вокруг Юпитера летает маленький чайник, расписанный гжелью, подтвердить существование которого мы практически не можем. Вполне разумно считать, что такое добавление к тому, что нам известно, является радикально неразумным. То же распространяется и на Бога: без достаточных оснований не нужно добавлять Его существование к тому, что нам уже известно.

Проведем диагностику того, что тут происходит.

Диагностика №1. Этот мысленный эксперимент пытается настроить нашу эпистемическую интуицию так, будто мы вправе отрицать существование чайника без каких-либо дополнительных оснований. То есть мы возвращаемся к тому, что я обсуждал в предыдущем посте, – это "принцип несуществования":

ПН: если нет достаточных оснований считать, что существует объект Х, то следует считать, что Х не существует.

Я уже обсудил все проблемы этого принципа в прошлом посте. Однако почему он кажется таким правдоподобным, когда мы думаем про чайник Рассела? Все дело в том, что ПН неправильно схватывает то, что нам кажется на основе мысленного эксперимента.

Мы считаем, что чайник Рассела не летает вокруг орбиты не только потому, что у нас нет оснований так считать, но и потому, что у нас есть весомые основания считать, что его там нет. Эти основания спрятаны от нас, потому что они фоновые: мы понимаем, что чайник должен был там как-то оказаться, вероятность чего мала; вероятность того, что он будет раскрашен гжелью, делает эту гипотезу еще менее фоново вероятной; вероятность того, что это именно чайник, а не чашка, еще снижает эту вероятность и так далее. То есть мы исходим из крайне маловероятной теории с точки зрения фоновых оснований, а это и есть положительные основания считать, что чайник Рассела не летает вокруг орбиты. Мысленный эксперимент скрывает эти основания, и поэтому нам кажется, будто он демонстрирует правдоподобность ПН, тогда как на деле он демонстрирует, что фоновые знания могут дать основание позитивно исключать что-то.

Давайте теперь сделаем чайник все больше похожим на Бога. Скажем, что он невероятно маленький, размером с электрон, вообще не может быть зафиксирован приборами и пр. В этом случае это уже не чайник, а гипотеза существования чего-то нового, пусть это будет шмайник. Непонятно, что такое шмайник. Он вращается вокруг Юпитера? Он является физическим объектом? Предположим, что мы этот шмайник уже настолько абстрагировали, что фоновые научные основания не могут исключить его возможность. Однако остаются существенные теоретические основания: шмайник – это (а) произвольная гипотеза, (б) без какой-либо объяснительной роли. То есть она вообще не следует из теорий и ничего не объясняет. В случае, когда теория произвольна и ничего не объясняет, у нас действительно имеется позитивное основание ее не принимать. То есть дело не в том, что шмайник недоказан, а в том, что он произволен и ничего не объясняет.

Представляю, как кто-то уже начинает краснеть и кричать в монитор: "Но ведь Бог – это точно такая же гипотеза, она произвольная и ничего не объясняет!" Извините, я как-то странно представляю себе аудиторию Александра Панчина (хотя сами виноваты, примерно так они ведь и пишут комментарии). В любом случае, это просто не так, и это нужно принять как факт. Если, как вы считаете, Бог не выполняет никакой объяснительной роли, то вы мыслите какой-то альтернативный концепт: вы мыслите шмбога, а не Бога. Если вы хотите грамотно рассуждать на эту тему, то я предлагаю вам мыслить Бога теизма, а не то, что вы выдумали. Все согласны, что шмбога нет. Но не все согласны, что Бога нет. Тут нужно сказать, что сама идея Бога – это скорее кластер позиций, но среди тех из них, которые правдоподобны, шмбога нет.

(3/3) В качестве короткой вставки просто набросаю, что объясняет теизм. Обратите внимание, я сейчас не делаю компаративный анализ, в котором сравниваю, насколько теизм хорошо объясняет что-то по сравнению с натурализмом. Может быть, где-то выигрывает натурализм, может быть, где-то – теизм, я это игнорирую. Кумулятивная и компаративная правдоподобность – это вообще крайне сложная тема, в которую я сейчас даже вдаваться не буду. Однако Бог в теистической теории, среди прочего, объясняет:

1. Почему есть что-то, а не ничто?
2. Почему существует упорядоченная вселенная с устойчивыми законами природы?
3. Почему законы природы допускают существование жизни и разумных существ?
4. Почему между структурой реальности и структурой человеческого разума есть глубокое соответствие?
5. Почему существуют сознание, субъективный опыт и перспектива первого лица?
6. Почему существуют моральные факты и моральные обязательства? (не просто этические установки, а сама этическая реальность).
7. Почему мы способны познавать моральную реальность?
8. Почему существует религиозный опыт?
9. Почему человек ориентирован на смысл и истину?
10. Почему красота, кажется, раскрывает некий глубокий порядок и смысл?

Еще раз, я не говорю, что натурализм не может это объяснить. Я не говорю, что этот список исчерпывающий. Я не говорю, что каждый элемент этого списка достаточен для доказательства теизма. Я не говорю, что теизм лучше всего отвечает на эти вопросы. Я показываю, что теизм – это не пустая теория вроде радикально абстрагированного чайника – шмайника.

По литературе на эту тему приложу в комментариях:

- The Blackwell Companion to Natural Theology. Тут просто можно глянуть на современное поле обсуждения этой темы.
- Oxford Handbook of Natural Theology. Тут можно ознакомиться с тем, как эту тему рассматривали в истории и как сегодня она рассматривается с разных перспектив.
- The Best Argument Against God. Это для натуралистов, один из хороших кумулятивных аргументов против существования Бога.

Нужно понимать, что буквально каждая тема тут – это огромная и сложная область исследований.

Диагностика №2. Этот мысленный эксперимент тайно предполагает скрытый фон, в котором Бог выглядит как избыточная добавка к реальности.

В этом случае проблема в том, что натурализм уже принимается как бесспорно верная позиция. Если у нас уверенность в натурализме близка к 100%, то, конечно, это будет работать так. Однако если мы не стартуем с уже определенных фоновых предположений, то чайник Рассела просто бьет мимо и не является нейтральной аналогией. Повторюсь еще раз, Бог в теизме – это не дополнительный предмет внутри картины мира, а кандидат на объяснение того, что есть, на объяснение всей картины мира, если угодно. Поэтому в этой интерпретации чайник Рассела просто навязывает спорную рамку.

Таким образом, если мысленный эксперимент "чайник Рассела" стремится показать, что мы вправе отрицать что-то без оснований, то ему это не удается. Если он стремится показать, что есть какой-то бесспорный набор фоновых оснований, которые исключают Бога, то ему это не удается.

В общем, треугольник не является физическим, и чайник Рассела не выполняет той работы, которую некоторые хотели бы, чтобы он выполнял.

——————————————

Под конец скажу, что вообще было бы довольно весело разобрать все клише вокруг этой темы. Однако их как будто настолько много, что материала хватит на целую книгу. Если у вас есть какие-то клише на уме, пишите в комментариях. Может быть, я разберу какие-нибудь из них здесь или в видео, а может быть, действительно подготовлю какой-то крупный текст. Комментарии почему-то открыты только под первым постом из трех. Всем хорошего дня!

Правила философской полемики (1/2)

Начну с забавной истории. Однажды ко мне в комментарии пришел человек, который решил оспорить аргумент посредством отрицания посылки, в которой утверждалось: «У меня есть ложные убеждения» (то есть ложные убеждения есть у того, кто это произносит). Он рассуждал так: чтобы считать некоторое убеждение ложным, нужно принять ложность этого конкретного убеждения. Но это невозможно, потому что тогда мы сразу же перестанем в него верить. Выходит, по его логике, каждое отдельное свое убеждение мы считаем истинным, когда его удерживаем, и иначе не можем, а потому не можем утверждать, что у нас есть ложные убеждения.

Примерно 150 сообщений я пытался убедить его, что наверняка у него есть хотя бы одно ложное убеждение, но все было бесполезно. Он не мог принять, что одно дело — считать, что у меня есть какие-то ложные убеждения, и совсем другое — считать, что вот это конкретное мое убеждение ложно. После нашего разговора он, вероятно, продолжил думать, что все его убеждения истинны, уверенный в том, что опроверг аргумент.

В том аргументе было много спорных посылок. В нем были скрытые и существенные допущения, которые я специально спрятал за формально корректной структурой. Но он выбрал самую бесспорную посылку и на основании того, что она, мол, не доказана на 100% по стандарту, который он сам выдумал, триумфально расправился с аргументом. А потом отправился в бан. Ну серьезно, имейте совесть.

Недавно я стал видеть такого очень много и осознал, что это, быть может, не от злого умысла, а от банального непонимания того, как должна быть устроена разумная философская полемика. Поэтому сейчас я укажу на некоторые ошибочные допущения, а потом скажу, как правильно нужно смотреть на аргумент.

Проблема 1. «А это не доказано!»

Первая ошибка — требование предельного обоснования каждого утверждения. Это неправильное ожидание от философского аргумента. Не потому, что в философии вообще не бывает строгих аргументов, а потому, что не всякая посылка должна быть защищена от любого скептического сценария. Всегда можно поднять стандарт обоснования настолько, что почти ничто не сможет ему удовлетворить.

Как правило, аргументы базируются не на абсолютно неуязвимых посылках, а на достаточно хороших основаниях. Отрицание этих посылок имеет свою диалектическую стоимость.

Допустим, как считал тот комментатор, действительно не доказано с предельной строгостью, что у меня есть ложные убеждения. Однако если цена отрицания этой посылки такова, что нужно принять, будто все мои убеждения истинны, то это слишком высокая цена.

Рекомендация:

В работе с аргументами не следует завышать стандарт обоснования за пределы разумного порога. При последовательном применении такого критерия без двойных стандартов вы рискуете оказаться в ситуации глобального скептицизма.

Проблема 2. «А вот кто-то может не согласиться!»

Второй тип плохого возражения выглядит так: есть позиция, из которой можно не согласиться с посылкой, кто-то где-то ее придерживается или мог бы придерживаться, следовательно, аргумент теряет свою силу.

Это близко к предыдущей проблеме. Сам факт, что можно логически отрицать некоторую посылку, еще не означает, что это сильное и правдоподобное возражение. Из того, что вы можете задать вопрос к тексту, еще не следует, что вы создали возражение к тексту. Можно отрицать почти что угодно: внешний мир, память, наличие других сознаний, собственную способность ошибаться, осмысленность огромных пластов суждений и пр. Но мало указать на возможность отрицать, нужно предложить позитивные основания.

Рекомендация:

Старайтесь не просто указывать на логически возможную позицию, а показывать, почему ее стоит принимать. Простое приведение возможной альтернативы без дополнительных оснований не является существенным возражением. Отрицать можно что угодно, но нужно ли?

Правила философской полемики (2/2)

Проблема 3. «А вот тут не учитывается другая формулировка или фоновая позиция!»

Третий тип плохого возражения — требование учета всех возможных формулировок, уточнений и фоновых позиций без анализа того, имеют ли эти уточнения диалектическую значимость.

Человек не понимает, что разные формулировки могут быть достаточно взаимозаменяемы для того, чтобы аргумент продолжал работать. То же касается и фоновых позиций. Аргумент может быть совместим с целым рядом разных взглядов по смежным вопросам.

Но плохому читателю кажется: если текст эксплицитно не проговаривает все возможные варианты, значит, аргумент строится только на одной конкретной формулировке или одной конкретной фоновой позиции. Это не так.

Рекомендация:

Проверяйте, насколько изменение формулировки действительно меняет общий ход аргумента и его силу. Если не меняет, то это несущественное возражение.

Мета-проблема: текст читается так, будто за ним ничего не стоит

Все эти ошибки берутся из общей установки: человек читает текст так, будто он абсолютно самодостаточен и за ним не стоит никакой более широкой позиции и способов ответить на возражения.

Отсюда возникает требование полного обоснования каждой посылки, учета всех формулировок, анализа всех фоновых предположений, демонстрации всех возможных возражений и ответов на них. А если текст этого не делает, значит, он недостаточен, необоснован и его можно даже не рассматривать.

Это очень наивная установка. Текст, конечно, должен учитывать достаточно, особенно, когда речь идет об академической работе. Однако он никогда не сможет учитывать всего. Поэтому важна внутренняя работа читателя:

- Что автор мог бы ответить на это возражение?
- Может быть, я не заметил, как это уже учтено?
- Насколько мое возражение разрушает позицию автора?
- Какую цену придется заплатить, чтобы это возражение принять?

Я не утверждаю, что это открывает какую-то радикальную свободу в отношении конструирования аргументов. Мол, не нужно обосновывать посылки, не нужно иметь дедуктивно корректную и удобную для работы форму аргумента. Все это важно и нужно. Я говорю другое: если в процессе чтения текста или просмотра ролика вы просто думаете: «А вот с этим можно не согласиться!» — этого мало. Это просто мысль, а не позитивное основание.

Два режима чтения философского текста

Думаю, можно выделить два режима работы с философским текстом.

Первый — режим локального поиска. В этом режиме человек не видит общей структуры аргумента, его логики и даже не пытается увидеть. Ему нужно просто зацепиться за отдельные места, чтобы заполучить себе иллюзорное эпистемическое право отмахнуться от всего аргумента.

Второй — режим анализа. Сначала мы пытаемся понять общую логику и структуру аргумента. Мы собираем аргумент в своем сознании в наиболее сильной версии. После этого мы уже спрашиваем:

- С какими предположениями аргумент совместим?
- Можно ли его переформулировать в более сильной версии?
- Меняется ли что-то, если подставить другие определения?
- Какие посылки действительно несут нагрузку?
- Какие возражения требуют серьезной перестройки позиции?
- Какие возражения снимаются минимальным уточнением?

Только после этого мы можем найти структурные и существенные проблемы аргумента — такие, из-за которых действительно появляются весомые основания его не принимать. Желательно, конечно, чтобы эти основания не требовали ничего экстравагантного вроде: «Да, есть хорошее опровержение, только оно требует принятия солипсизма и еще нонкогнитивизма в отношении всех суждений».

Поэтому, друзья, находите хорошую критику, пишите хорошую критику. Это все полезно, потому что помогает сформировать более качественное понимание предмета у всех участников разговора. Всего остального избегайте. Хорошего дня!

_______

П.С. 1. Все, что тут написано, не относится к практике научного рецензирования. Там другие законы и все работает совсем не так.
П.С. 2. В последнее время я много пишу сюда, и посты скорее образовательного характера. Все дело в том, что я болею и на реальную работу нет особых сил. Как-то так.

Философия под эпистемическим подозрением (1/2)

Продолжу серию образовательных постов и в этот раз глубже рассмотрю тему эпистемической поддержки, верификации, проверяемости и фальсификации. Рассуждение, которое я часто встречаю на просторах интернета, звучит примерно так:

Научные теории можно проверить: подтвердить, опровергнуть, верифицировать или фальсифицировать. Философию проверить невозможно. Как следствие, философские утверждения как минимум попадают под эпистемическое подозрение, а возможно, вообще не являются разумно обоснованными.

Это рассуждение действительно кажется правдоподобным на первый взгляд. Философия часто не приходит к однозначно фиксируемым выводам и не всегда зависит от эмпирического знания. Получается, что она как будто безосновательна, а философы не занимаются разумным познанием.

Тем не менее при более подробном рассмотрении это рассуждение оказывается ошибочным. Чтобы это показать, потребуется немного погрузиться в философские тонкости, но сама логика проблемы не так сложна.

Начнем с самого простого термина, который я назову поддержкой. Наилучшая иллюстрация этого понятия получается через рамку байесианской эпистемологии.

Некоторые данные E поддерживают теорию T относительно фоновых допущений B тогда, когда правдоподобность T при данных E и фоне B выше, чем правдоподобность T просто на фоне B.

То есть: P(T|E∧B) > P(T|B).

Грубо говоря, после учета новых данных теория становится более правдоподобной, чем была до их учета.

На самом деле, тут все довольно просто. Предположим, что вы — детектив и вам нужно найти преступника. В квартире, где произошло преступление, вы находите след от мужского ботинка. Это делает теорию «убийца — мужчина» более правдоподобной, чем она была до обнаружения этого следа. Разумеется, это еще не доказывает теорию. Может оказаться, что ботинок принадлежал не убийце, что это старый след, что убийца сознательно оставил ложную улику и т. д. Но сам факт все равно повышает правдоподобие одной гипотезы и понижает правдоподобие некоторых других.

Здесь важно отметить две вещи.

Во-первых, поддержка — это обычная эпистемическая ситуация: для почти любых данных E можно логически сконструировать набор гипотез, чье правдоподобие после учета E повысится, и набор гипотез, чье правдоподобие понизится.

Во-вторых, поддержка сама по себе еще не демонстрирует, что теория победила в компаративном анализе правдоподобия. Одни и те же данные могут поддерживать сразу несколько гипотез. След от мужского ботинка может поддерживать теорию, что убийца — мужчина, но он также может поддерживать теорию, что кто-то пытался инсценировать присутствие мужчины. Поэтому простая поддержка еще не означает, что одна теория победила все конкурирующие объяснения. Нужно сравнивать не только правдоподобность теории до и после учета данных, но и саму теорию с конкурентами, которые могут объяснять эти данные не хуже или даже лучше.

С главным понятием разобрались. Теперь введу аргумент, с которым я буду работать:

1. Научные теории соответствуют некоторому эпистемическому стандарту X, которому не соответствуют философские теории.
2. Если это так, то философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.
3. Следовательно, философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.

Назовем это аргументом демаркационной рациональности. Его смысл в том, что некоторый демаркационный критерий X используется не только для отделения науки от ненауки, но и как общий критерий рациональности. То есть утверждается не просто:

«Философия не является эмпирической наукой»,

а нечто гораздо более сильное:

«Философия не соответствует некоторому стандарту рационального познания».

Дальше нужно спросить: что именно может быть этим стандартом X?

Обычно в таких спорах называют несколько вещей: (а) подтверждаемость, (б) верифицируемость, (в) фальсифицируемость и (г) проверяемость. Проблема в том, что эти слова звучат ясно только до тех пор, пока мы не пытаемся дать им точное значение. Однако как только мы уточняем смысл, оказывается, что критерий либо слишком слаб и не исключает философию, либо слишком силен и исключает вместе с философией значительную часть самой науки, либо работает только как критерий эмпиричности, но не как критерий рациональности вообще.

Теперь я последовательно рассмотрю основные варианты:

(а) Подтверждаемость как эксклюзивная поддержка

Если под подтверждаемостью понимать простое повышение правдоподобия, то философия тоже может быть подтверждаемой. Аргументы, контрпримеры, логические связи, объяснительная сила и выявление теоретической цены могут повышать или снижать правдоподобие философских позиций. Поэтому, чтобы подтверждаемость действительно исключала философию, ее приходится понимать сильнее: например, как эксклюзивную поддержку.

Согласно этому варианту, теория рациональна тогда, когда она имеет уникальную поддержку данными, которые значительно выделяют ее среди конкурентов.

Проблема состоит в том, что это слишком сильный критерий в качестве универсального критерия рациональности, потому что вместе с философией он исключает и многие нормальные ситуации в науке. В науке часто бывает так, что либо теории имеют схожую поддержку на одном фоне, либо имеют разную поддержку, но в рамках разных фоновых предположений, которые сами являются предметом спора. Эта ситуация особенно распространена в условиях, когда предметное поле страдает от недоопределенности данными, что, как правило, происходит в процессе рационального исследования.

Иногда такие ситуации частично стабилизируются внутри рабочей научной практики, хотя на уровне интерпретаций или фундаментальных оснований сохраняется конкуренция моделей. Это видно, например, в философских спорах вокруг квантовой механики или в некоторых вопросах современной космологии.

Этот критерий, таким образом, не является ни удачным критерием демаркации, ни удачным критерием рациональности.

(б) Верификация как предельный случай поддержки

Если под верификацией понимать просто сильную поддержку, то мы не получаем нового критерия. Это будет лишь другое название для пункта (а): теория верифицирована в том смысле, что она хорошо подтверждена, имеет серьезную поддержку и, возможно, выделяется на фоне конкурентов.

Но строгая верификация — это уже качественно другое явление. В байесианских терминах ее можно понимать как предельный случай поддержки, когда после учета данных и фона правдоподобность теории становится равной 1. Более формально это можно выразить так:

Данные E строго верифицируют теорию T на фоне B тогда, когда E вместе с B дедуктивно влекут истинность T.

Теперь рассмотрим, как строгая верификация может быть превращена в критерий рациональности.

(б1) Рационально только то, что актуально строго эмпирически верифицировано

Это слишком сильное требование. В реальной науке данные редко дедуктивно (с вероятностью 100%) устанавливают большие теории. Обычно они подтверждают отдельные следствия, повышают правдоподобие теории, исключают некоторые альтернативы или делают теорию сравнительно более привлекательной. Поэтому такой критерий рациональности исключает не только философию, но и значительную часть науки. Он слишком силен и потому неправдоподобен как общий критерий рациональности.

(б2) Рационально только то, что может быть строго эмпирически верифицировано

Здесь нужно различить практическую и идеальную возможность.

Если речь идет о практической возможности строгой эмпирической верификации, то критерий все еще слишком силен. При правдоподобной фиксации фона мы крайне редко можем в наших реальных исследовательских условиях получить такой результат, при котором теория будет логически и необходимо выведена из данных. Это снова исключает слишком много нормальной науки.

Если же речь идет об идеальной эмпирической верификации, то есть о возможности строгой верификации при наличии полного набора релевантных эмпирических данных и правильно зафиксированного фона, тогда мы действительно получаем некоторый критерий демаркации. Но не факт, что этот критерий демаркации успешно конвертируется в критерий рациональности.

Философия под эпистемическим подозрением (2/2)

По этому критерию вместе с философией под удар попадают математика, логика, эпистемология, этика и методология науки. Но это слишком высокая цена. Математика и логика не являются идеально эмпирически верифицируемыми, однако без них невозможно само научное рассуждение. Эпистемология как раз и должна обсуждать основания того или иного критерия рациональности, включая рассматриваемый здесь критерий эмпирической верифицируемости. Этика тоже не сводится к эмпирической проверке: эмпирические данные могут сообщить нам о последствиях действия, но сами по себе не устанавливают, что мы должны делать. Поэтому идеальная эмпирическая верифицируемость может быть полезна как критерий эмпиричности, но не как универсальный критерий разумной обоснованности.

Отдельная проблема состоит в том, что строгая верификация всегда относительна к фону B. Если фоновые допущения можно выбирать свободно, критерий становится тривиальным: почти любую теорию можно вывести из данных при достаточно удобном наборе фоновых предпосылок. Достаточно встроить в фон скрытую или явную связку между данными и нужной теорией.

Если же фон должен быть независимо зафиксирован и обоснован, то критерий снова становится очень строгим и редко применимым. В реальной науке трудно получить ситуацию, где данные вместе с таким независимым фоном дедуктивно влекут всю теорию.

Кроме того, сам допустимый фон не является чисто эмпирическим. Он включает логику, математику, правила вывода, принципы интерпретации данных, критерии теоретического сравнения и методологические нормы. Поэтому строгая эмпирическая верификация не может служить оружием против философии как таковой: она сама предполагает философские и эпистемологические условия, без которых данные вообще не превращаются в рациональное основание для теории.

(в) Фальсификация как предельный случай ослабления

Если данные поддерживают теорию, то у нее растет правдоподобность. При ослаблении теории данные снижают ее правдоподобность. Строгое понимание фальсификации — это ситуация предельного ослабления теории.

Теория T на фоне B строго фальсифицируется наблюдением E тогда, когда T вместе с B дедуктивно влечет ¬E, но E наблюдается. Или, проще говоря: теория вместе с фоном предсказывает E, но наблюдается ¬E.

Как следствие, ложна либо теория T, либо фоновые допущения B, либо какие-то вспомогательные предпосылки, которые участвовали в получении предсказания.

С фальсификацией все несколько проще, чем с верификацией. Если речь идет о критерии эмпирического содержания, то требование фальсифицируемости имеет смысл: эмпирическая теория должна чем-то рисковать перед опытом. Теория, совместимая с любым возможным наблюдением, действительно вызывает подозрение именно как эмпирическая теория.

Однако если фальсифицируемость превращают в критерий рациональности вообще, критерий сразу становится слишком узким и выводит за пределы рационального слишком много областей: под подозрение попадают не только философия религии или метафизика, но и логика, математика, эпистемология, этика, теория права, эстетика, методология науки и философия языка. Но это явно слишком высокая цена. Все эти области могут быть спорными, но они не являются иррациональными только потому, что их тезисы не опровергаются экспериментом.

Есть и другая проблема. Даже в самой науке фальсификация редко работает в таком простом виде, что если предсказание не сбылось, значит теория рационально несостоятельна. Когда предсказание не сбывается, ученый не обязан немедленно выбрасывать теорию, потому что проблема может быть не в самой теории, а в комплексе, который включает теорию, допущения, приборы и пр. Про это я напишу когда-нибудь, когда буду рассказывать о наивной модели науки. Поэтому фальсификация не является автоматическим критерием даже внутри науки.

(г) Проверяемость

Наконец, остается более широкое понятие проверяемости.

Можно сказать, что теория проверяема, если возможны новые данные, которые могут изменить ее рациональный статус: повысить или снизить ее правдоподобие, выделить ее среди конкурентов или, наоборот, просадить ее в сравнительном анализе.

Главный вопрос состоит в том, что считать данными.

Если под данными понимать только эмпирические данные, то проверяемость становится узко эмпирическим критерием. Тогда рационально только то, что чувствительно к эмпирическому опыту. Но этот критерий снова исключает слишком много: чистую математику, формальную логику, эпистемологию, философию науки, нормативную теорию и методологию научного познания. Между тем все эти практики необходимы для самой науки.

Если же данные понимать шире — как любые рационально релевантные материалы, — тогда сюда входят аргументы, контрпримеры, логические модели, математические доказательства, концептуальные различения, выявленные противоречия, уточнения понятий, новые объяснительные связи и анализ теоретической цены. Но тогда философия тоже оказывается проверяемой в этом смысле. Философские теории могут быть поддержаны или просажены через контрпримеры, внутренние противоречия, конфликт с базовыми рациональными практиками, неспособность решить проблему, появление более экономной альтернативы или выявление скрытой цены позиции.

Поэтому проверяемость тоже не дает простого фильтра против философии. Если она понимается узко, она исключает слишком много, включая эпистемологию, которая должна дать основания под этот критерий. Если широко — философия проходит.

Вспомним аргумент демаркационной рациональности:

1. Научные теории соответствуют некоторому эпистемическому стандарту X, которому не соответствуют философские теории.
2. Если это так, то философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.
3. Следовательно, философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.

Я рассмотрел четыре варианта релевантного эпистемического стандарта X: эксклюзивная поддержка, верификация, фальсификация и проверяемость. Общая проблема с трактовкой всех этих критериев в том, что они неспособны уникальным образом исключить философию из пространства рациональной познавательной практики.

При тех или иных интерпретациях критерия либо ложно (1), потому что стандарт формулируется достаточно широко, и тогда философия тоже попадает под него, либо ложно (2), потому что при более узкой формулировке стандарта под подозрение попадают не только философские теории, но и сами принципы рациональности, которые организуют научное познание, а также вполне легитимные поля разумного исследования: математика, логика, эпистемология, этика, методология науки и другие нормативные или формальные дисциплины.

Из всего этого следует, что аргумент о том, что философия непроверяема и поэтому проблематична не выдерживает критики. Как-то так.