Секторное конструирование статуса (часть 1/2)

Я часто думаю о том, как устроено общение, и иногда даже пишу здесь об этом. В прошлый раз я говорил о ролевом проецировании — это когда люди своими действиями создают и навязывают другим иллюзию истории и прагматики, которая на самом деле не соответствует реальной ситуации (да, я считаю, что в этом случае вполне допустимо говорить о реальной ситуации в отдаленном смысле).

Недавно я обратил внимание на другой интересный феномен, для которого у меня нет удачного названия; быть может, кто-то из подписчиков предложит варианты? Начну с примера. Допустим, вы общаетесь в компании, и речь заходит о каком-нибудь философе. Кто-то из присутствующих неправильно вспоминает название работы, и другой участник не просто поправляет его, а создает ситуацию статусной конкуренции, например так: «То есть ты не знаешь, как называется эта книга, но рассуждаешь об этом. А называется она вообще-то вот так-то и так-то…». В дополнение к этому есть еще и подтекст: «Ты вообще не достоин рассуждать об этом, и я это только что доказал. Тебе следует сидеть и помалкивать».

Или, например, люди довольно мило говорят об истории, и кто-то высказывает мысль. После этого один из участников жестко отрезает: «Нет. Это вообще не так. И это было в 1834 году», — но говорится это таким образом, что присутствует однозначный подтекст: «Сиди и молчи, или ты хочешь сразиться со мной и выяснить, кто победит?».

Это не слишком красочные примеры, но, думаю, их достаточно для начала. Тут, конечно, проявляются заносчивость и кичливость — довольно неприятные черты характера, — но также есть, на мой взгляд, интересная специфика. В этих ситуациях человек создает отдельную мини-игру, которая в его/ее представлении сортирует социальный статус таким образом, что победитель в этой мини-игре оказывается в доминирующей позиции по отношению к проигравшему уже внутри общей коммуникативной ситуации.

В первом примере эта мини-игра называется так: кто знает название книги, тот и победил. Во втором случае — кто знает дату, тот и победил. В зависимости от того, насколько человек в целом заносчив, а также от ситуативных факторов, эти мини-игры предполагают большую или меньшую ставку. Я лично наблюдал ситуации, когда мини-игра конструировалась так, будто вообще вся ценность человека ставится на кон и вся его судьба будет определена тем, победит он или проиграет.

Таким образом, дело не просто в том, что общение в целом воспринимается как игра с нулевой суммой (что весьма характерно для общения с заносчивыми людьми), а в том, что человек:

1. искусственно создает конкурентные сектора, которые
2. заранее сконструированы так, что вероятность победы в них крайне высока для того, кто их создает, и
3. победа, как предполагается, сортирует социальный статус внутри общей коммуникативной ситуации, а не только внутри этого локального сектора.

Более того, я бы еще добавил, что

4. как правило, конструирование конкурентного сектора для сортировки социального статуса касается того, что на самом деле не является важным.

Секторное конструирование статуса (часть 2/2)

Я не просто так привел пример, в котором мини-игра создается из обсуждения конкретной даты или названия. В основном так и происходит: люди цепляются за глубоко вторичные вещи, чтобы втянуть оппонента в конкурентный сектор (или же просто зафиксировать свою победу в только что созданном таком секторе), в котором социальный статус будет отсортирован так, что создатель конкурентного сектора окажется в доминирующей позиции внутри общей коммуникативной ситуации. Это весьма ожидаемо, потому что цель этого действия — попасть в доминирующее положение, поэтому человек неизбежно будет часто цепляться за то, что важным не является.

Думаю, что весьма очевидно, насколько это порочно. Однако проблема в том, что такой тип поведения редко получает заслуженную реакцию осуждения в силу того, что у этого явления нет четкого обозначения в языке. Было бы здорово иметь какой-то глагол, с помощью которого можно было бы сразу ухватить явление и осудить его. Пока что я называю его секторным конструированием статуса.

Есть и не самое очевидное следствие для того, у кого секторное конструирование статуса входит в привычку и, таким образом, становится пороком. Если человек привыкает это делать — а, как правило, это происходит в сфере того, что не так важно для общей картины (например, конкретная дата или название), — то он систематически обучается наделять значимостью то, что значимым не является. Если мы исходим из того, что понимание, будучи ценным эпистемическим состоянием, предполагает способность отличать важное от неважного, то человек систематически искажает в себе эту способность и становится порочным не только этически, но и рискует стать порочным эпистемологически.

Вышел очень крутой подкаст, где Евгений Логинов, Артем Юнусов и Антон Кузнецов обсуждают статьи, которые недавно выходили на русском. Мне кажется, что это просто шикарный формат, я бы и сам с радостью в таком принял участие. Прямо интересно было слушать, надеюсь, что скоро еще что-то выйдет.

В этот раз они взяли мою статью, где я критикую аргумент против ретрибутивизма, суть которого в том, что ретрибутивные интуиции попадают под эпистемическое подозрение в силу их эмоциональной природы. Много хорошего они сказали, и еще в обсуждении был действительно дельный комментарий про эмпирические исследования психопатов. Я изучил сегодня утром эту тему подробнее и пришел к выводу, что эмпирическая часть моего последнего аргумента и вправду устарела. Однако все это не особо меняет общую диалектическую ситуацию в том вопросе, который я обсуждаю. Возможно, об этом нужно написать отдельный текст. Под роликом на ютубе я написал несколько комментариев об этом всем, если кому-то интересно, можете там их почитать.

Зло и свобода воли

Защита от свободы воли утверждает, что зло в мире является побочным следствием блага наличия свободы воли: Бог не желает зла, но допускает его, поскольку благо свободы воли перевешивает соответствующие издержки.

Стандартное возражение известно: почему Бог не создал мир, в котором свободные агенты никогда не совершают зла — например, райский мир? Классический ответ (в духе Плантинги) состоит в том, что Бог не мог создать такой мир, поскольку существует тезис трансмировой порочности (ТТП): для любого свободного агента и любого возможного мира, в котором он существенно свободен, найдётся сценарий, в котором он совершает моральное зло.

Однако ТТП требует объяснения. Постулировать необъяснённый необходимый модальный факт — крайне теоретически тяжёлый ход. Возможные объяснения ТТП, насколько я вижу, делятся на внутренние (связанные с устройством агента) и внешние (связанные с условиями, в которых агент действует).

Внутренние объяснения

Даже в либертарианских моделях свободы предполагается, что действие осуществляется на мотивирующих основаниях — иначе не удаётся зафиксировать релевантную форму контроля, необходимую для моральной ответственности. Внутреннее объяснение ТТП может ссылаться либо на
(a) мотивационную структуру агента, либо на (b) его эпистемические условия.

(a) Мотивационное объяснение.
Если ТТП объясняется тем, что свобода воли метафизически предполагает плохую или дефектную мотивацию, то получается, что Бог изначально создаёт порочных агентов. Это выглядит крайне неправдоподобно в рамках классического теизма.

(b) Эпистемическое объяснение.
Можно сказать, что агенты всегда находятся в недостаточно хорошей эпистемической позиции. Но тогда возникает вопрос о пороге: почему не существует такого уровня знания и понимания, при котором свободный агент хотя бы в одном возможном сценарии гарантированно не поступает плохо? Если Бог способен создать агентов с достаточным знанием для этого, то почему Он не актуализирует такой сценарий? В этом случае довод от свободы воли уже не работает сам по себе и требует дополнительных объяснений того, почему Бог не может или не желает создать агентов с достаточными эпистемическими условиями.

В итоге внутренние объяснения либо предполагают, что Бог создаёт порочных агентов, либо что Он создаёт неустранимо несовершенных агентов, которые во всех возможных сценариях свободно грешат, не имея, при этом, плохой мотивации. Оба варианта выглядят сомнительно.

Внешние объяснения

Альтернатива — объяснять ТТП через внешние условия. Допустим, Бог создаёт агентов с правильной мотивацией и достаточным знанием, но структура внешнего мира такова, что в любом возможном сценарии эта мотивация однажды приводит к плохому поступку.

Однако здесь проблема ещё острее: трудно понять, что именно может помешать Богу — при Его всемогуществе — создать такие внешние условия, при которых свободные агенты с хорошей мотивацией и достаточным знанием гарантированно не будут поступать плохо. Эта стратегия явно требует дополнительных ограничений, выходящих за рамки самой защиты от свободы воли.

Более того, если брать конкретно христианскую версию теизма, то аппеляция к внешним условиям еще труднее, потому что есть такой свободный агент — Иисус Христос, — который, даже находясь в актуальных условиях мира, ни разу не сделал ничего плохого. Получается, что для христианства эта ветка объяснения скорее всего закрыта.

Итого

Сторонник защиты может возразить, что ему не нужно ничего объяснять: защита — это всего лишь демонстрация логической совместимости Бога и зла. Формально я с этим согласен. Но диалектически этого недостаточно: требуется показать не только возможность, но и правдоподобность вводимых допущений.

И здесь возникает дилемма: либо Бог создаёт агентов с порочной мотивацией, либо существуют какие-то дополнительные — внешние по отношению к факту наличия свободы воли ограничения, в силу которых Бог не может (или не должен) давать агентам лучшее знание или такие условия, при которых свобода могла бы реализоваться непорочно. Таким образом, соображение о свободе воли само по себе недостаточно для объяснения того, почему мы оказались в мире, где есть зло.

Возможность выбора зла

(Часть 1)

В дополнение к предыдущему посту. Согласно аргументу от возможности свободной безгрешности, Бог мог создать мир со свободными и безгрешными агентами, в котором не будет зла. Это ставит сторонника защиты от свободы воли в трудное положение: нужно объяснить, почему Бог не может создать мир без зла, но со свободными агентами. Это большая и сложная тема, но тут я рассмотрю исключительно одну линию размышления, с которой я часто сталкиваюсь.

Первое соображение исходит из либертарианского понимания свободы: мол, для свободы нужны альтернативные возможности, а у безгрешных агентов таких альтернативных возможностей нет. Этот довод абсолютно не работает, потому что у непорочных агентов могут быть альтернативные возможности, просто эти возможности не включают в себя порочные возможности. Для кого-то это может быть непонятно: «Как же так, у кого-то может не быть порочных желаний и мотивов, но быть альтернативные возможности?» В этом нет никакой проблемы, потому что нет логического противоречия в возможности полностью святого агента без порочных мотивов, но который выбирает между добрыми мотивами. Чтобы такое противоречие возникло, нужно добавлять какие-то крайне неправдоподобные принципы, под которые нет оснований.

Второй довод развивает первый: «Хорошо, альтернативные возможности у них могут быть, но такая свобода неполноценна, потому что для по-настоящему ценной свободы среди альтернативных возможностей должна быть возможность выбора зла, в противном случае — это просто запрограмированные на благо куклы». Этот ход я обозначу как бытовая защита от свободы воли. Бытовая защита предполагает, что значимая свобода требует реальной возможности выбирать зло.

Почему проваливается бытовая защита: основной диалектический шарнир, на котором она держится, заключён в том, что есть некая огромная разница между тем, что (а) Бог актуально делает агентов злыми, и тем, что (б) Бог всего лишь даёт агентам возможность делать зло. Однако этот шарнир невероятно слаб.

Любая либертарианская теория свободы стремится включить в себя возможность выбора между альтернативными возможностями на мотивирующих основаниях. В противном случае у агентов нет направляющего контроля, который необходим для свободы вне зависимости от теории. Включение мотивирующих оснований в теорию свободы воли — это просто минимальный стандарт теории свободы воли.

Теперь вопрос: действительно ли между (а) и (б) есть такая огромная разница в свете понимания того, как устроена либертарианская теория свободы воли? Если у агентов есть возможность выбирать зло, это значит, что у агентов есть актуальные мотивирующие основания делать зло, и они могут действовать или не действовать на этих основаниях. Если же у агентов есть актуальные мотивирующие основания делать зло, значит, их мотивационная структура актуально порочна. Итого: согласно бытовой защите, Бог создаёт агентов с порочной мотивацией, якобы для того, чтобы их свобода была значима. Далее: под злом мы имеем в виду негативные аксиологические свойства. Порочная мотивация является негативной по своей ценности и, как следствие, является чем-то злым. Следовательно, Бог, давая морально значимую свободу, творит одновременно и благо, и зло. Не допускает зло, а актуально творит зло посредством сотворения порочной мотивационной структуры. Этот крайне нежелательный для теизма вывод является неизбежным следствием бытовой защиты.

(Часть 2)

Более того: если мы считаем, что наличие порочных мотивов делает свободу значимой и ценной, то это радикально противоречит большинству версий теизма и ещё, как минимум, христианской эсхатологии. Согласно теизму, у Бога нет порочной мотивации, Он просто не может делать зла. Это значит, что Бог не является значимо свободным существом, если принимаются предпосылки бытовой защиты. Как следствие, Богу недостаёт совершенств. Более того, у нас сейчас есть совершенство, которого нет у Бога, и оно у нас есть лишь по той причине, что мы порочны.

Далее: эсхатологическое состояние некоторого блаженства в будущем предполагает, что у свободных агентов не будет порочной мотивации. Это значит, что у них не будет значимой свободы. Получается, что некоторый нормативный идеал непорочного существования, оказывается, лишает нас очень важного свойства значимой свободы. Выходит, что сейчас у нас есть какое-то совершенство, которого не будет в блаженном будущем, а мы это будущее признаем за нормативный идеал (из этого можно дальше развить проблему рая, которую сформулировал Грэм Оппи).

Таким образом, бытовая защита не просто вынуждает принять вывод, что Бог всё же актуально творит зло, давая свободным агентам порочные мотивирующие основания, но и вступает в радикальное противоречие с нормативными идеалами внутри большинства версий теизма.

Именно по этой причине люди вроде Плантинги формулируют свои тезисы крайне аккуратно. Например, если вы почитаете статью Плантинги из сборника под редакцией Адамс, вы увидите, что в своей формулировке трансмировой порочности он пишет не о внутренних условиях агента, а о внешних условиях. С его точки зрения, вполне возможно, что если личность значимо свободна в некотором мире, то имеется хотя бы одно событие, когда в силу внешних условий из деяния агента рождается зло. То есть ошибка заложена, с точки зрения Плантинги, не внутри агента, а во внешних условиях мира, где есть агенты. Поэтому я и написал тогда, что при конвертации защиты в теодицею такая линия аргументации оказывается неправдоподобной, потому что совершенно непонятно, в силу каких таких внешних причин благая воля обязана приводить ко злу. Это спорно, тут возможна рациональная дискуссия, чего нельзя сказать о бытовой защите.

П.С. Я настолько часто сталкиваюсь с этим непониманием защиты от свободы воли и с интерпретацией ее через логику бытовой защиты, что стоит, наверное, написать об этом статью.

7 февраля в субботу в 19:00 лекция-презентация «История этики: взгляд Макинтайра» совместно с Издательством Института Гайдара #презентация

→ зарегистрироваться

О чем книга
Аласдер Макинтайр — один из самых значимых моральных философов XX–XXI века, известный критикой современной этики и защитой аристотелевской традиции добродетелей. В книге «Краткая история этики» он показывает, что мораль нельзя понять вне истории: разные эпохи по-разному отвечали на вопрос о благе человека и правильной жизни.

Макинтайр прослеживает развитие этики от античности до современности и утверждает, что классическая этика добродетелей опиралась на представление о цели человеческой жизни. В Новое время эта связь была утрачена, и мораль стали обосновывать через долг, пользу или чувства. В результате, современная этика сталкивается с неразрешимыми противоречиями.

Что будет на встрече
Мы обсудим ключевые идеи Макинтайра, сильные и спорные стороны книги, а также её центральные и побочные сюжеты. В день презентации для слушателей будет действовать скидка в 10%.

Кто будет
Богдан Фауль — кандидат философских наук, доцент НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, автор тг-канала «Ленивый Философ | Богдан Фауль».

→ Вход свободный, но надо зарегистрироваться: https://filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/3804844/

Коллеги из Школы дизайна ВШЭ делают конференцию. Должно быть интересно.

Умер Николай Комягин. Мы лично друг друга не знали, но общих знакомых у нас очень много. Такое тяжелое чувство, будто умер мой друг или родственник.
Помню, как я в свое время его критиковал и вообще не воспринимал его искусство. Я тогда был неправ. Сейчас я понимаю, что на самом деле был не до конца честен. Когда умирает человек, ты видишь его совершенно иначе: образ личности становится более полным и уплотненным, и фон восприятия, который до этого скрывался, тоже будто выходит на передний край. Думаю, что он был добрым и утонченным человеком. И еще он был честным и смелым человеком. Царствие ему небесное.

Любознательность

Из личного опыта жизни, а также работы с людьми и учениками я пришёл к выводу, что самое главное качество, которое нужно для образования и вообще научной карьеры, — это любознательность. Без неё нельзя ничего достичь, какими бы хорошими когнитивными талантами вы ни обладали. Если человек не чувствует в себе тяги к пониманию мира, то все способности останутся лишь нереализованными потенциями, а проросток дуба, как известно, не выше травы.

Среди прочего, любознательность проявляется в том, что вам по-настоящему интересно и весело изучать какую-то тему — в первую очередь в силу интереса к самой теме, такого, что вам не нужно себя заставлять, а все происходит почти само собой. Желание изучать тему ради того, чтобы доминировать в дискуссиях, получать социальное признание и пр., не имеет отношения к любознательности.

Более того, я убежден, что для процветания человеку нужно активное горение внутренней жизни, и проявлением этого горения как раз является любознательность. Как правило она существует в качестве эффекта здорового кластера желаний. Для меня невыносимо тяжело сталкиваться с людьми, для которых весь мир — это нечто обязательное и скучное, или, что даже страшнее, нечто вполне понятное. Такими, к сожалению, бывают и студенты: усталость от жизни и незаинтересованность в глазах. А самое страшное — непонимание и даже как будто осуждение любознательности в других.

В зарубежных публичных дискуссиях одна из главных повесток — вопросы объективной истинности, объективной ценности и пр. В России это вообще неактуально. Главная проблема у нас, как я думаю, — склонность к циничному и, как следствие, практико-ориентированному ракурсу видения мира, который, среди прочего, обесценивает любознательность. Любознательность объявляется детской и не стоящей внимания, как и всё то, что выходит за пределы непосредственных бытовых интересов. Я вижу, что люди часто заражены этим видением и как будто даже приносят его в университет в качестве базовой установки, и в хорошем университете таким людям крайне тяжело.

Любознательность в себе нужно уметь раскрывать, а для этого нужно уметь управлять своей заинтересованностью. Что мне интересно сейчас, действительно интересно? Что я хочу узнать сегодня? Не потому, что это нужно кому-то, не потому, что я буду писать об этом статьи или, к примеру, сдавать экзамены на эту тему. Нет — что интересно мне сейчас само по себе? Когда заинтересованность найдется, нужно хранить ее как внутренний костер, который может погаснуть, если его забросать землей, чему порой приучают людей неумелые преподаватели в школах.

Сначала интерес может быть слабым и неясным. Но если он найден, то его нужно развивать, придать ему энергии. Когда у меня выдается свободное время и есть силы, я задаю себе вопрос: что я хочу узнать сейчас? Тут же у меня открывается прекрасное меню: сегодня я выбираю между теорией действия и киотской школой философии. Зачем? Что из этого будет? Мне все равно. Это не тот вопрос, который я задаю сейчас. Я буду делать это потому, что я это люблю, а дальше — будь что будет.

Управление интересом не подразумевает, конечно, что не нужно заставлять себя делать что-то. Однако моя рабочая формула устроена примерно так: 75% реального интереса, 25% обязательств. Примерно в таких соотношениях у меня хватает инерции, чтобы успешно справляться со всеми обязательствами, не испытывая при этом невыносимой скуки и мучений. К сожалению, довольно часто я просто не могу следовать своим планам чтения и тому, что сформулировал для себя в качестве задач. Увы, воля человека слаба, однако и этой слабой волей можно научиться технично управлять так, чтобы получить вполне приемлемый результат. Тут я склонен считать, что нужно быть гибким и уметь легко выбрасывать и отказываться от того, что потеряло актуальность. Однако нужно всегда иметь возможность вернуться к этому, что требует высокой степени организованности на уровне конспектирования и заметок. Возможно, об этом я тоже как-нибудь расскажу.

Уважаемые, недавно у меня была лекция про Аласдера Макинтайера, в ней я кратко рассказал про его основные идеи. У Васила, оказывается, есть перевод текста, в котором сам Макинтайр сжато излагает свои основные идеи. Всем рекомендую этот перевод!

Размышления о канале "Ленивый Философ" (1/2)

Есть неприятный эффект: после того как вырос мой ТГ-канал, мне стало все сложнее писать в него. Сначала мне казалось, будто сам формат коротких текстов слегка обязывает меня к чему-то. Есть вот, например, каналы, заточенные на трансляцию пафосной брехни. Есть каналы, которые как бы с уклоном в образовательный контент. Разные есть еще каналы, но важно, что они так или иначе тяготеют в сторону жанров, которые присутствуют в качестве фона и каким-то образом медленно склоняют к себе. Не так много, на самом деле, есть каналов, в которых человек выдерживает свою линию. Я решил тогда бороться с этим так: буду просто писать больше лонгридов. Не особо получилось.

Подписчиков становилось больше. В какой-то момент я осознал, что просто уже перестал понимать: а кто вообще на меня подписан? Ладно, на меня подписаны мои друзья и родственники, на меня подписаны какие-то религиозные люди, которые слушали мои лекции или выступления, на меня подписаны мои студенты по философии, может быть, какие-то коллеги: те же философы или музыканты. Однако все равно внутри я перестал чувствовать, с кем говорю, и тот, к кому я обращаюсь, постепенно превратился в образ, состоящий из набора противоречивых ожиданий. И это большая проблема.

На самом деле моя жизнь, как и жизнь каждого, состоит из многих вещей, которые сочетаются крайне причудливо. Например, с одной стороны, я склонен к очень трезвому и последовательному мышлению. Мне просто отвратительно, когда люди отпускают вожжи и мысль несет их куда-то, неведомо куда. Однако в то же время я отношусь к тем, кто с рождения сталкивается с огромным количеством неведомого, мистического вздора, который я не могу объяснить (теологически, кстати, тоже). В этот же пакет добавляется вера в Бога, существование которого очевидно для меня столько, сколько себя помню. Поэтому я всегда легко относился к тому, что для многих идея существования Бога кажется странной: она странная, я с этим согласен, и мир тоже странный. Я бы и сам в Бога, скорее всего, не верил, если бы просто не знал и не "видел", что Он есть. Просто так вышло. Думаю, мне повезло, вот и все.

Схожий конфликт есть во мне и на уровне миросозерцания в целом. Павел Флоренский в дневниках как-то писал, что с самого детства его пытались убедить, что ничего нет особенного в море, но ему в это не верилось, потому что он чувствовал его глубокую внутреннюю жизнь. То же приблизительно я вижу у Райнера Рильке, когда он, к примеру, описывает свои прогулки, не говоря уже о самой поэзии. Такой мистико-поэтический режим миросозерцания для меня естественен. С другой стороны, в моменты приступов, когда я начинаю активно заниматься философией, особенно технической ее стороной (например, семантикой), видение и ощущение мира становится совсем другим. Оно становится излишне трезвым, реалистичным, однако совсем не факт, что верным. И вот так я колеблюсь туда-сюда, и устойчивый синтез между этими двумя, прости Господи, антитезисами как-то не особо торопится меня спасать.

В любом случае, мне кажется, что я попал в какую-то ловушку, аналогичную той, когда медиа-ресурс впадает в зависимость от ожиданий своей аудитории и даже оказывается ее заложником. Я оказался заложником своих представлений о противоречивых ожиданиях от меня и от того, о чем я пишу. Кому-то для наступления этого эффекта нужен большой охват, мне же хватило всего полутора тысяч подписчиков.

Во что я теперь верю? Больше десяти лет назад в результате своей криволинейной религиозной траектории и мистического опыта я стал христианином. Православие — это та форма христианства, которая была на виду. Теперь же моя идентичность именно как православного христианина полностью осыпалась, треснув, на самом деле, еще в момент наступления события, о котором можно говорить либо хорошо, либо никак. Для меня православием были Сергей Булгаков, Ярослав Пеликан, Сафроний Сахаров, Семен Франк, может быть, совсем немного Иоанн Мейендорф. И все же их не хватило, чтобы меня удержать.

Размышления о канале "Ленивый Философ" (2/2)

В Санкт-Петербурге есть козырный аргумент, который обычно озвучивается так: "Но ведь есть же Феодоровский!" (кто в теме, тот поймет). Наверное, и в Москве есть или был какой-то свой Феодоровский, в Тюбингене вот появился "филиал". А что, если мне ближе подворье Оптиной Пустыни, а не Феодоровский, что тогда? То, что я любил в православном богословии, более или менее универсально для всего христианства, а то, что я не любил в православии, до некоторой степени уникально именно для него. Теперь я стал лютеранином, хотя и не полностью конфессиональным, такой уж я человек. Конфирмацию я прошел уже больше года назад. Лютеранство идеально отражает изначальный дух реформации — освобождение живой традиции, а не отказ от нее. Я прочел "Книгу Согласия", прочел локусы Хемница и полемику против Тридентского Собора, парочку книг Мартина нашего Лютера и еще несколько более современных вещей. Богословские позиции относительно общения с Богом, которые я добывал в своей жизни потом и кровью, ища себе союзников среди признанных в православии фигур, оказались очевидными для всех лютеран. Взгляд на свободу человека в книге Лютера "О рабстве воли" просто очень убедителен в свете моей философской подготовки. Также у меня открылись глаза на послания апостолов, внезапно я их начал по-настоящему понимать.

На мой субъективный взгляд, лютеранская традиция и схоластика ощущаются как богословие более развитой цивилизации, по сравнению с которой фигуры вроде Владимира Лосского кажутся блеклыми. Освоив это все, я решил, что просто нечестно продолжать делать вид, будто ничего не изменилось, и конфирмация была последовательным действием. На самом деле большинство христиан в мире, включая православных, а особенно (и неизбежно) интеллектуалы, — уже немного протестанты, а иногда очень даже много. Это, конечно, не случайность. Они одеваются в православные или католические облачения, рассказывают о подвигах святых, но ум у них совсем другой, и многие из них даже честно это признают.

Это главное, что изменилось в моей интеллектуальной жизни. В остальном все по-прежнему: я, как всегда, работаю над несколькими темами параллельно. Я придумал докторскую по философии. Не знаю, напишу ли я ее когда-нибудь, потому что не умею еще работать в такой крупной форме, не понимаю, как нащупать правильный ракурс внутри. Время от времени я планирую что-то писать в канал, но не могу предсказать, в каком формате. Скорее всего, это будет, как всегда, какая-то смесь. Вот только думаю, что буду чуть больше писать о том, что весьма субъективно, собственно о том, с чего вообще начинался канал: о своем видении мира, о сырых наблюдениях. Возможно. И еще, друзья, хоть и с запозданием (а по нашему календарю так вообще), но поздравляю всех причастных: Christus Resurrexit, Христос Воскрес!!! Я желаю тебе, тому, кто это читает, чтобы жизнь твоя была наполнена смыслом и силами, и чтобы потом не было совсем уж стыдно на том свете! Всего доброго.

В своей интеллектуальной жизни я всегда стремился быть мастером на все руки, чем-то вроде специалиста широкого профиля. В философии, например, прямо сейчас я параллельно развиваю свое понимание сразу нескольких областей. При этом я не просто поверхностно смотрю литературу, а часто закапываюсь глубоко и в сложные вещи. Помимо кучи других дел, практически каждый день я занимаюсь по несколько часов: открываю PDF-ки и Obsidian и просто медленно и последовательно прорабатываю тексты, которые мне хочется проработать. Иногда я что-то бросаю, иногда возвращаюсь снова, однако для большей части этой работы у меня нет вообще никакого применения. Буквально никакого. Поэтому и знания у меня растут медленно, но зато более-менее равномерно.

Иногда я думаю: зачем я так делаю? Почему бы не взять одну тему и не сделать из нее блестящую карьеру? Не знаю, просто я не такой человек. Мне лень делать крутую карьеру, по крайней мере сейчас. Думаю, мне просто сложно убедить себя в том, что это действительно нужно. Я скорее делаю какой-то минимум, чтобы просто держаться на плаву, вот и все. Конечно, иногда хочется доказать что-то и кому-то, однако я довольно быстро остываю: «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2:15).

А ведь философией не ограничивается то, что меня интересует и что я планирую сделать в жизни. На все эти дела у меня есть серьезная внутренняя ставка, и будет больно, если я не добьюсь того мастерства, на которое рассчитываю. Получается, что стратегия моей жизни пока что выстраивается так, будто я стремлюсь выйти максимально подготовленным именно в позднюю стадию игры. Если говорить честно, то это очень страшно, потому что, если меня ждет провал, это будет провал поистине эпического масштаба. Я успокаиваю себя так: будем бороться изо всех сил и делать то, что можем, а там будь что будет. Как-то так.

Как я использую Obsidian? (1/3)

В свое время я узнал о том, что Николас Луман изобрел систему заметок, которую он назвал Zettelkasten. Смысл в том, что заметки выкладываются в стиле картографии, систематизируются по темам, и каждая карточка имеет свой номер. В этой системе можно ссылаться на другие карточки, а карточки, которые близки друг к другу тематически, складываются рядом. Это формирует связанную систему заметок, в которой, с одной стороны, имеется иерархическая структура, а с другой стороны, заметки начинают формировать свои собственные связи уже снизу вверх. Сам Луман описывал это так, что его Zettelkasten как будто живет своей жизнью и обладает собственным интеллектом.

Почему это вообще полезно? Во-первых, это превосходит обычное конспектирование в блокнотах, ведь в них нельзя вставить ничего уже после того, как они заполнились. Zettelkasten — это картография, в него можно вставлять заметки между другими заметками. Поэтому размер этого Zettelkasten может быть просто огромным (Вот, кстати, полностью отсканированный Zettelkasten Лумана). Во-вторых, эта система помогает формировать когнитивные связи посредством того, что вы физически начинаете прощупывать свои заметки, когда ищете что-то. Пока вы их листаете, вы вспоминаете то, что относится к вашей теме. Все это формирует в вас разнообразные ассоциативные связи. Ну и в-третьих, из готовых заметок можно составлять книги и статьи. Луман, по-видимому, довольно часто это делал. У вас уже готовые мысли, готовые блоки текста, вам нужно просто их собрать и соединить, и текст готов.

Я завел себе такой Zettelkasten. Прочел о нем пару книг, все правильно настроил. Сделал карточки, обучился правильно их заполнять в соответствии с типами заметок, как было у Лумана. Вел эти карточки несколько месяцев и... бросил. Главная проблема в том, что мне мало маленьких карточек. Когда читаешь книгу по теме, в которой хорошо разбираешься, довольно легко зафиксировать ее в маленькую карточку. Однако когда берешь новую тему, такой карточкой не обойтись. Это уже совсем другая форма конспектирования, где нужно писать много, цитировать и пр. Сначала я делал большие листы и сворачивал их в Zettelkasten. Идея была в том, что так поместится больше конспекта. Однако это все равно мне не помогло. Более того, стали возникать сложности с цифровыми ресурсами, ссылками на разные подкасты и пр. Вручную все это, конечно, можно фиксировать, но это слишком трудозатратно. В итоге я бросил Zettelkasten и вернулся к обычному конспектированию в блокнотах, а в какой-то момент открыл для себя Obsidian.