Мы с Тарасом Тарасенко обсудили аргумент Уильямсона против светимости.

Главная посылка Тимоти Уильямсона против светимости, согласно которой [если в ситуации α я знаю, что мне холодно, то мне холодно в следующем состоянии], может быть обоснована как (а) общими эпистемическими принципами, так и (б) локально для этого кейса.

Тарас пытался показать, что она обосновывается локально, без привлечения других эпистемических принципов. Иными словами, даже если у Уильямсона не получается вывести принцип margins из принципа safety, аргумент всё равно проходит в силу того, что есть независимая локальная правдоподобность первой посылки.

Я немного поиграл за позицию, что такой независимой правдоподобности нет, но потом сдался. Если проанализировать просто фактическую реальность конкретно в отношении «холодных состояний», то, когда я знаю, что мне холодно, в соседнем состоянии мне тоже холодно. А в пограничных случаях я просто не знаю, холодно мне или нет. То есть посылка основана просто на наблюдении за тем, как я выношу суждения и какова степень моей уверенности в них. Дальше спорить особо не с чем. Пока что аргумент Уильямсона представляется очень сильным в этом локальном виде.

Сейчас мне интересно думать в нескольких направлениях. На стриме я озвучил одну идею: мы можем светимость состояния поставить в качестве условия существования этого состояния. Я не думаю, что это будет хорошим ходом по итогу, но продумать его всё равно стоит. Если есть типы подлежащих экспериенциальных состояний, то может получиться так, что именно светимость конституирует их. Если это так, то мы будем знать и пограничные случаи.

Есть ещё одна идея, это я уже подумал сегодня: можно попробовать задать концепты таким образом, что они сами по себе будут супер-гранулярными. Например, я не буду называть своё состояние холодом, а буду говорить, что я вот в этом конкретном состоянии, к которому я реферирую. Когда мне становится тепло, я не знаю, холодно ли мне или нет, по той причине, что не понимаю, как должен работать этот концепт. Но я не ошибаюсь в том, что я скажу: «мне конкретно вот так» — и буду реферировать к своему опытному состоянию. В этом смысле кажется, что все ментальные состояния могут быть светимыми, потому что у меня всегда есть возможность сделать супер-гранулярный концепт из них.

Тут возникает важный вопрос: существуют ли реальные типы экспериенциальных состояний, или эти типы — это языковые обобщения?

Кажется, что весьма правдоподобно отрицать наличие реальных типов экспериенциальных состояний и утверждать, что в действительности существуют только токены таких состояний. Однако из этого всё равно будет следовать, что состояние холода не является светимым, потому что нет никакого состояния холода в целом, а есть только конкретные состояния, которые мы обобщаем типовым способом без онтологического обязательства. Однако все эти конкретные состояния светимы, потому что всегда доступна референция. В этом смысле вывод Уильямсона окажется верным, но в тривиальном смысле, потому что нет никакого состояния холода, есть просто слово, которым мы обозначем отдельные состояния, которые светимы сами по себе.

Тут становится не совсем понятно, что будут означать утверждения вроде «я знаю, что мне холодно». Пока что кажется, что это будет значить что-то вроде «я знаю, что моё конкретное экспериенциальное состояние корректным образом описывается в языке как переживание холода». Опять же, ничего нет удивительного в том, что в языке есть неоднозначность и поэтому я не могу сказать в пограничных случаях, как должен работать язык. Иными словами, в пограничных случаях я не знаю, как применять язык, но я знаю, в каком состоянии я нахожусь через супер-гранулярное понятие. Такой взгляд объясняет и интуитивную поддержку посылки Уильямсона, о которой я писал вначале. Если я знаю, что мое конкретное ментальное состояние корректным образом описывается в языке как "мне холодно", то это должно означать, что я нахожусь близко к парадигмальным примерам употребления языка и, как следствие, соседнее состояние тоже должно корректно описываться в языке так, что мне холодно.

В общем, со временем будет видно, находим ли мы что-то новое в процессе обсуждения, или все это уже есть во вторичке. В следующий раз мы будем читать статью Беркера, в которой критикуется аргумент Уильямсона. Посмотрим. Если кто-то разбирается в этой теме, будем рады получить комментарии и рекоммендации по литературе!

Ролевая проекция

Недавно я сформулировал для себя довольно полезную идею, которая, вполне вероятно, очевидна для психологов. Я назвал это ролевой проекцией. Начну с простого. Когда мы интерпретируем слова друг друга, мы делаем это не напрямую и буквально, а, во-первых, в контексте некоторой прагматики, и, во-вторых, в рамках истории взаимодействия. Если два человека вместе готовят, смысл их слов и жестов интерпретируется именно через этот процесс, а не какой-нибудь другой: жест указания, например, будет значить «подай нож», а не «смотри, нож!». Большое влияние вносит и история общения, которая задаёт огромное количество интерпретативных слоёв. Например, юмор в семье обычно обрастает столькими смысловыми уровнями, что тонкая игра на этих уровнях является смешной только конкретно для этих, например, двух людей, потому что только они имеют достаточную семантическую компетенцию, чтобы понимать эти шутки.

Теперь к тому, что кажется интересным. Иногда люди способны через какие-то утверждения или жесты создавать иллюзию истории и прагматики и навязывать её. Как-то я столкнулся с таким примером: в процессе вполне нормального общения мне была адресована обвинительная фраза: «Господи, вот взрослый же человек, ну вот…». Был такой ещё пример: читал я как-то за столом со знакомыми неплохую статью из спрингеровского журнала, посвящённую дискурс-анализу текстов Мирового экономического форума. Ну и говорю, что вот, мол, читаю этот текст сейчас. Двое ребят активизировались и начали издеваться, мол, а вот башни-близнецы — вот их правительство США ведь взорвало?

Что роднит эти случаи? В них нет какого-то очевидного прямого оскорбления. С точки зрения буквы кажется, что ничего грубого эти люди не говорят. Однако на самом деле это не так: эти утверждения несут вместе с собой целые сценарии, в которых уже определены и распределены ролевые модели. В первом случае мы видим сценарий, в котором взрослый отчитывает ребёнка. Во втором случае включился сценарий, где интеллектуально просвещённые люди забавляются над конспирологом.

Именно актуализацию подобных сценариев я называю ролевой проекцией. Для меня важно выловить такие ситуации, когда проецируемая ролевая позиция является глубоко неприемлемой для личности, которая является реципиентом позиции. Эта неприемлемость не обязательно должна выражаться в суждении, она может переживаться в других установках, эмоциях или даже телесных реакциях на ситуацию. В сущности, это ситуация, когда меня вовлекают в образ «я», который часто радикально отличается от моего реального образа «я».

С моей точки зрения, подобные проекции гораздо хуже обычного хамства, грубости или оскорбления. Я бы предпочёл, чтобы меня оскорбили напрямую, чем косвенно проецировали оскорбляющий сценарий. Легко сохранить себя в ситуации оскорбления: либо идёшь на эскалацию и защищаешь своё «я», либо оказываешься мудрее и перестаёшь испытывать потребность в такой защите. В ситуации ролевого проецирования очень сложно сориентироваться на месте, потому что это оскорбление скрытое, а иногда даже трусливое. Иногда оно застаёт врасплох, и требуется время и внутренняя работа, чтобы ситуацию переварить и обезоружить.

(часть 2)

Я сделал наблюдение, что гораздо чаще ролевую проекцию создают люди, у которых хрупкое «я» и есть потребность его чем-то компенсировать. Либо это грандиозная компенсация, либо, наоборот, что-то направленное вовнутрь. Иногда бывает так, что человек просто невнимательный и не понимает, что создаёт ролевые проекции, которые неприемлемы для других. Однако такое я видел значительно реже. Я видел ситуации отношений и даже семей, где один человек подчиняет себе другого/других через это ролевое проецирование. Иногда люди в этих отношениях даже не предполагают, что стали идеальным участником чужого сценария. Я также видел ситуации, когда это делают с детьми под видом воспитания, а на самом деле обучают ребёнка подчиняться какой-то точке абсолютной власти и авторитета. Ещё я видел это в организациях с проявленной иерархией, в сферах, близких к власти. Вообще властные люди умеют расставлять других «по местам» самыми обычными, казалось бы, словами.

Что можно с этим делать? Во-первых, я думаю, что нужно избегать общения с людьми, которые склонны сознательно или неосознанно творить эти проекции и вовлекать в них окружение. Если такое поведение хуже грубости или хамства, то зачем общаться с этими людьми? Во-вторых, я думаю, нужно быть внимательным по отношению к ролевому контексту, особенно если вы взаимодействуете с теми, кто может это сделать. Можно задать себе ряд вопросов. Как я чувствую себя физически в этом общении? Изменилось ли что-то, и если да, то что именно? Могу ли я описать этот сценарий с точки зрения какого-то рассказа, и кто я в этом рассказе? После всех этих вопросов ситуация становится осознанной, и её проще контролировать. В-третьих, и это уже постфактум, можно задать вопрос: как эта ситуация повлияла на меня, и соответствует ли она тому, чем я являюсь на самом деле? Согласен ли я с этим? Если нет, то что разумно делать в будущем?

Лично для меня выведение этого общего контекста взаимодействия в сферу внимания и анализа оказалось очень полезным. Как-то так.

Где-то в мае этого года я начал заниматься темой ретрибутивной справедливости в философии и теологии. У меня уже было выступление на эту тему, посвященное заместительному искуплению в лютеранской схоластике. Теперь вышел мой текст об аргументе против ретрибутивизма, с которым я сталкивался по большей части в личных разговорах. С точки зрения этого аргумента, ретрибутивные интуиции основываются на ретрибутивных эмоциях, что должно подрывать эпистемологический статус этих интуиций. Я пытаюсь показать, что это соображение можно проинтерпретировать двояко и каждая интерпретация аргумента имеет серьезные изъяны. Этот же текст я буду презентовать на конференции в СПБГУ, которая проходит с 20 по 22 ноября.

​​Дэвид Бентли Харт выпустил новую книгу The Light of Tabor: Toward a Monistic Christology. Книгу я не читал, но смотрел фрагменты его цикла лекций, на основании которого сделана книга. Еще я читал о ней, поэтому думаю, что мое представление более-менее правильное. То, что делает Харт — это по-своему интересно, но одновременно и невероятно странно. Суть в том, что он пытается переосмыслить всю христологию и приходит к монистической версии, в противовес традиционной дуалистической. Еще он пытается показать, что якобы не отходит от традиции радикально, но скорее просто переосмысляет ее.

Обычно христология имеет примерно такие черты: во Христе есть полнота человеческой природы и Божественной. Они между собой не смешиваются, но гармонично сосуществуют, и при этом человеческая воля подчинена Божественной. Эта модель лежит в центре очень многих богословских сюжетов. Один из главных, на мой взгляд, вот этот: дуалистическая христология хорошо показывает, почему человек и Бог примиряются именно внутри Христа (хотя конкретные формы обналичивания этой идеи отличаются) и через Него: Он внутри себя буквально объединяет человеческое и Божественное, и поэтому через соединение с Ним мы примиряемся, во-первых, между собой, а во-вторых, с Богом. Если убрать дуалистическую христологию, сыпется вся классическая сотериология как минимум.

В общем, для Харта все это полно неразрешимых противоречий и теперь у него своя версия. Он идеалист, что отстаивалось в предыдущей его книге, написанной в форме диалогов. Он — радикальный метафизический монист, то есть считает, что в конечном счёте подлинное существование есть только у Бога, и всё является Его эманацией, более или менее. В этой новой книге он теперь высказывает такую идею: Иисус Христос был человеком, который становится Богом. То есть Он был буквально только лишь человеком и становится Богом в том смысле, что становится как бы прозрачным для Бога. Поэтому тот, кто видит Иисуса, видит и Бога тоже, ведь Бог как бы светится через Иисуса. К тому же он теперь в новом ракурсе трактует идею обожения: человек может стать Богом в том же самом смысле, в котором Иисус стал Богом, то есть в самом полном смысле. Более того, это ожидает абсолютно всех, потому что такова цель творения. Такие вот бывают завихрения сознания у умных людей.

Когда аналитические философы дают определения:

Недавно был обзор ролика Панчина про мораль от Васила, еще от Тараса с Муратом на канале TOLK. Я посмотрел немного и то, и другое. Думаю, что у всех все сгорело весьма справедливо.

Панчин рассказал несколько сюжетов из исследований этических установок людей и животных, а потом из этого должно было как-то следовать, что Бог не нужен для объяснения морали. При этом Панчин постоянно путает то, что объясняется: этические установки людей и животных, или же нормативная сфера как таковая. Я, кстати, вполне допускаю, что Панчин не понимает этой разницы. На самом деле это нормально, разница эта вообще не так очевидна и я на курсе по этике давал студентам практическое задание, чтобы эту разницу увидеть.

Основная ошибка Панчина в том, что верующие не утверждают, будто религия объясняет этические убеждения или диспозиции. Панчин думает, будто с точки зрения верущих если бы не было религии, то исторически не было бы этических убеждений и диспозиций. Кто-то так думает? Я не знаю таких.

Моральный аргумент на самом деле пытается объяснить нормативную сферу как таковую. Идея его в том, что существование Бога объясняет не то, почему мы, например, считаем, что нужно помогать людям, а почему это действительно так. Или же, например, существование Бога может помочь объяснить, почему мы способны эпистемически отслеживать моральные факты. Однако даже в таких версиях не все теисты являются сторонниками этого аргумента (как, например, им не являюсь я).

В итоге получается так, что Панчин сделал ролик в жанре "разоблачение верунов", но при этом не рассмотрел их реальные взгляды на эту тему, а просто создал игрушечную позицию и поиздевался над ней, делая вид, что издевается над реальными людьми.

Я думаю, что Панчину нужно было делать эволюционный аргумент разоблачения против моральных фактов. Мол, эволюция объясняет этические установки и поэтому даже если не было бы моральных фактов, установки все равно были бы. Поэтому проще теория, что таких фактов нет. Я думаю, что примерно такое рассматривалось во время написания ролика, но тогда это было бы непопаданием в аудиторию. Это означало бы, что нет на самом деле ничего плохого в огромном списке очень и очень плохих вещей вроде [заполните сами]. Такой вывод был бы слишком сильным мировоззренческим апдейтом для нулиан, которые просто хотели попить вечером чайка с бутербродами под веселого Панчина.

Со мной вышел подкаст на Insolarance Cult.

Давно что-то я музыку не выкладывал на канал. Вот вам коротенький романс Габриеля Форе для органа и виолончели, невероятно красивое сочинение. Исполняют Ивета Апкална и Валентино Ворлич.

Секторное конструирование статуса (часть 1/2)

Я часто думаю о том, как устроено общение, и иногда даже пишу здесь об этом. В прошлый раз я говорил о ролевом проецировании — это когда люди своими действиями создают и навязывают другим иллюзию истории и прагматики, которая на самом деле не соответствует реальной ситуации (да, я считаю, что в этом случае вполне допустимо говорить о реальной ситуации в отдаленном смысле).

Недавно я обратил внимание на другой интересный феномен, для которого у меня нет удачного названия; быть может, кто-то из подписчиков предложит варианты? Начну с примера. Допустим, вы общаетесь в компании, и речь заходит о каком-нибудь философе. Кто-то из присутствующих неправильно вспоминает название работы, и другой участник не просто поправляет его, а создает ситуацию статусной конкуренции, например так: «То есть ты не знаешь, как называется эта книга, но рассуждаешь об этом. А называется она вообще-то вот так-то и так-то…». В дополнение к этому есть еще и подтекст: «Ты вообще не достоин рассуждать об этом, и я это только что доказал. Тебе следует сидеть и помалкивать».

Или, например, люди довольно мило говорят об истории, и кто-то высказывает мысль. После этого один из участников жестко отрезает: «Нет. Это вообще не так. И это было в 1834 году», — но говорится это таким образом, что присутствует однозначный подтекст: «Сиди и молчи, или ты хочешь сразиться со мной и выяснить, кто победит?».

Это не слишком красочные примеры, но, думаю, их достаточно для начала. Тут, конечно, проявляются заносчивость и кичливость — довольно неприятные черты характера, — но также есть, на мой взгляд, интересная специфика. В этих ситуациях человек создает отдельную мини-игру, которая в его/ее представлении сортирует социальный статус таким образом, что победитель в этой мини-игре оказывается в доминирующей позиции по отношению к проигравшему уже внутри общей коммуникативной ситуации.

В первом примере эта мини-игра называется так: кто знает название книги, тот и победил. Во втором случае — кто знает дату, тот и победил. В зависимости от того, насколько человек в целом заносчив, а также от ситуативных факторов, эти мини-игры предполагают большую или меньшую ставку. Я лично наблюдал ситуации, когда мини-игра конструировалась так, будто вообще вся ценность человека ставится на кон и вся его судьба будет определена тем, победит он или проиграет.

Таким образом, дело не просто в том, что общение в целом воспринимается как игра с нулевой суммой (что весьма характерно для общения с заносчивыми людьми), а в том, что человек:

1. искусственно создает конкурентные сектора, которые
2. заранее сконструированы так, что вероятность победы в них крайне высока для того, кто их создает, и
3. победа, как предполагается, сортирует социальный статус внутри общей коммуникативной ситуации, а не только внутри этого локального сектора.

Более того, я бы еще добавил, что

4. как правило, конструирование конкурентного сектора для сортировки социального статуса касается того, что на самом деле не является важным.

Секторное конструирование статуса (часть 2/2)

Я не просто так привел пример, в котором мини-игра создается из обсуждения конкретной даты или названия. В основном так и происходит: люди цепляются за глубоко вторичные вещи, чтобы втянуть оппонента в конкурентный сектор (или же просто зафиксировать свою победу в только что созданном таком секторе), в котором социальный статус будет отсортирован так, что создатель конкурентного сектора окажется в доминирующей позиции внутри общей коммуникативной ситуации. Это весьма ожидаемо, потому что цель этого действия — попасть в доминирующее положение, поэтому человек неизбежно будет часто цепляться за то, что важным не является.

Думаю, что весьма очевидно, насколько это порочно. Однако проблема в том, что такой тип поведения редко получает заслуженную реакцию осуждения в силу того, что у этого явления нет четкого обозначения в языке. Было бы здорово иметь какой-то глагол, с помощью которого можно было бы сразу ухватить явление и осудить его. Пока что я называю его секторным конструированием статуса.

Есть и не самое очевидное следствие для того, у кого секторное конструирование статуса входит в привычку и, таким образом, становится пороком. Если человек привыкает это делать — а, как правило, это происходит в сфере того, что не так важно для общей картины (например, конкретная дата или название), — то он систематически обучается наделять значимостью то, что значимым не является. Если мы исходим из того, что понимание, будучи ценным эпистемическим состоянием, предполагает способность отличать важное от неважного, то человек систематически искажает в себе эту способность и становится порочным не только этически, но и рискует стать порочным эпистемологически.

Вышел очень крутой подкаст, где Евгений Логинов, Артем Юнусов и Антон Кузнецов обсуждают статьи, которые недавно выходили на русском. Мне кажется, что это просто шикарный формат, я бы и сам с радостью в таком принял участие. Прямо интересно было слушать, надеюсь, что скоро еще что-то выйдет.

В этот раз они взяли мою статью, где я критикую аргумент против ретрибутивизма, суть которого в том, что ретрибутивные интуиции попадают под эпистемическое подозрение в силу их эмоциональной природы. Много хорошего они сказали, и еще в обсуждении был действительно дельный комментарий про эмпирические исследования психопатов. Я изучил сегодня утром эту тему подробнее и пришел к выводу, что эмпирическая часть моего последнего аргумента и вправду устарела. Однако все это не особо меняет общую диалектическую ситуацию в том вопросе, который я обсуждаю. Возможно, об этом нужно написать отдельный текст. Под роликом на ютубе я написал несколько комментариев об этом всем, если кому-то интересно, можете там их почитать.