Уважаемые мои, чтобы писать большие тексты и не чувствовать себя плохо, я все же решил завести substack. Со временем я выложу туда другие тексты с канала, а пока прикладываю новое эссе, которое я уже опубликовал. Для вас ничего не изменится: в любом случае, я буду дублировать тексты сюда. К тому же, их можно просматривать через функцию быстрого просмотра прямо в ТГ. Но лучше все равно переходить по ссылке – будет приятнее.

https://open.substack.com/pub/faulb/p/291?r=1tkymo&utm_campaign=post&utm_medium=web

Друзья, написал несколько своих мыслей о наэлектризованной весьма теме. Надеюсь, будет интересно: https://faulb.substack.com/p/d1b

Уважаемые, прикладываю эссе на волнующие темы.

https://open.substack.com/pub/faulb/p/692?r=1tkymo&utm_campaign=post&utm_medium=web

Бертран Рассел о встрече с Лениным

Я познакомился с Лениным в 1920-м году, когда был в России. У нас был часовой разговор тет-а-тет, и он говорил по-английски гораздо лучше, чем можно ожидать. Мы говорили по-английски. Я думал, мы будем говорить на немецком, но его английский был весьма хорош. Я был впечатлен Лениным меньше, чем ожидал. Конечно, он был великим человеком. Он казался мне реинкарнацией Кромвеля, точно с теми же ограничениями, которые у Кромвеля были — полнейшая ортодоксия. Любое его суждение могло быть доказано цитированием Маркса. Он не мог предположить, что у Маркса есть хотя бы что-то неверное, и это показалось мне весьма ограниченным. Кое что мне в нем еще не понравилось – его большая готовность разжигать ненависть. Я задавал ему некоторые вопросы, чтобы посмотреть, как он ответит. И один из них был такой: вы заявляете, что устанавливаете социализм, но что касается сельской местности, кажется, что вы устанавливаете крестьянское собственничество, что сильно отличается от агрокультурного социализма. И он ответил: «О, дорогой мой, мы не устанавливаем крестьянское собственничество». Он сказал: «Видите ли, есть бедные крестьяне, а есть богатые крестьяне, и мы настроили бедных крестьян против богатых крестьян, и они сразу повесили их на ближайшем дереве, ха-ха-ха-ха-ха». Мне это не слишком понравилось.
—————————
Перевод мой. Советую послушать Рассела, у него очень милый голос.

​​Записи 2022 года, которые произвели на меня глубокое впечатление. Ссылки выкладываю на Spotify, но записи можно найти и на YouTube.

1. David Lang: The Writings
Роскошное произведение Дэвида Лэнга на книги Танаха / Ветхого Завета. Новая сакральная эстетика вокальных произведений в зрелом творчестве Лэнга – это что-то чудесное и неописуемое.
2. A Far Cry & Shara Nova: The Blue Hour
Интереснейший материал более чем на час прослушивания. Прекрасный вокал в народном стиле северной Европы. По эстетике – что-то вроде глубокого академического мьюзикла.
3. Steve Reich: Reich/Richter
Новое произведение Стива Райха, написанное к выставке современного художника Герхарда Рихтера. Кто любит Райха – оценит.
4. Steve Reich: Runner / Music for Ensemble and Orchestra
Новая запись уже известного произведения Стива Райха. Запись просто чудесная, очень рекомендую слушать на хорошем звуке.
5. R. Strauss: Enoch Arden; The Castle By The Sea
Новая запись великого произведения Рихарда Штраусса на поэму Альфреда Теннисона "Энох Арден". Материал на высоте, как и все фортепианное творчество Рихарда Штраусса.
6. Shchedrin: Concerto Cantabile / Stravinsky: Violin Concerto in D / Tchaikovsky: Serenade melancholique, Op.26
Далеко не новая запись, но в электронном виде выпущена все же в 2022 году, насколько я способен судить. Венгеров и Ростропович – великие музыканты – играют мой любимый концерт Стравинского, серенаду Чайковского и концерт Щедрина.

Веселые бесконечности

Недавно со студентами из ВШЭ провел занятие, посвященное классическому теизму и теории Божественной простоты. Уровень обсуждения местами был очень высоким, студенты, как всегда, – большие молодцы. Обсуждали различие и схожесть традиционного монотеистичнеского подхода и буддийской модели, с одной группой даже коснулись концепции перихорезиса в применении не к христологии, а к тринитарной теологии.

Среди прочего затрагивали вопросы о бесконечностях. Бесконечность, как известно, очень странно функционирует, особенно если переносить ее из математической сферы в сферу реального мира. Однако тут они всякий раз функционируют по-разному. Некоторые бесконечности работают вполне неплохо, другие – создают парадоксы. Есть много попыток объяснить, почему некоторые бесконечности создают парадоксы, а другие – нет. Я знаю две шикарные работы на эту тему: одна написана Алексом Пруссом, другая – Майклом Хьюмером. Я хочу просто дать привкус того, насколько бесконечности странные.

Может ли Бог досчитать до бесконечности?

Да, может, и для утверждения этой возможности нам даже не нужно разыгрывать "мистическую карту": может, но это тайна... Процедура эта возможна только если реальное время может делиться до бесконечности.

В ограниченном промежутке времени, например, в двух секундах, может быть проделана следующая процедура: после прошествия первой секунды прибавляется 1. Оставшийся промежуток делится пополам и по достижению этой половины – 1,5 секунды – прибавляется еще 1. Оставшийся промежуток делится пополам и когда наступает 1,75 секунды прибавляется еще 1. Таким образом, каждый раз новый промежуток времени, который остается до двух секунд, делится пополам и по наступлению середины в этом промежутке прибавляется 1. К двум секундам мы получим бесконечную серию сложений, и, таким образом, к двум секундам Бог досчитает до бесконечности.

Пример с палкой и плоскостью

Мне нравится пример, который приводит логик Рэймунд Смулян. Он, кстати, даосист по совместительству. Пример просто забавный и показывает странность бесконечностей. Больших выводов из него не сделать.

Представьте, что есть бесконечная плоскость, которая не искривляется и имеет максимальную жесткость. На поверхности лежит палка. Эта палка – математический луч. У нее есть начало, но нет конца. Палка эта тоже имеет максимальную жесткость. Если это так, то палка не может искривляться. В связи с этими обстоятельствами, нет такой точки, в которой палка может пересечь плоскость. Поэтому палка всегда вынуждена быть параллельной нашей бесконечной плоскости. Выходит, что если поднять эту палку за ее край – начало луча – то она всегда будет параллельной плоскости, что довольно странно и весело.

Бесконечность позади

Даже несмотря на научные свидетельства нам кажется естественным предполагать, что вселенная бесконечна во времени: до нас была бесконечность, после нас будет бесконечность. И это кажется таким очевидным опровержением космологического аргумента в каузальной версии. Однако если задуматься, то бесконечная серия причин до нашего существования – очень странная идея. Приведу два примера.

Пример №1. Подсчет.

Представьте, что вы подходите к человеку, который говорит: "4, 3, 2, 1, 0". Вы спрашиваете его о том, что он делает. Он отвечает: "я считал от бесконечности в обратном направлении, и как раз закончил к этому моменту". Это кажется абсурдным и странным.

Пример №2. Серия зеркал.

Уже не помню, сам ли я придумал этот пример, или прочел его где-то, но пример такой: представьте, что перед Вами зеркало (назовем его "зеркало-1"), которое отражает чье-то лицо. Вы пытаетесь объяснить, почему это зеркало отражает лицо. Объяснение такое: это зеркало отражает лицо по той причине, что есть другое зеркало – зеркало-2, и зеркало-1 отражает то, что есть на зеркале-2. Зеркало-2, в свою очередь, отражает то, что есть на зеркале-3 и т.д. То есть отражение каждого зеркала объясняется предыдущем зеркалом. Откуда взялось лицо? Ответ: нет никакого лица, есть только бесконечная серия зеркал. С одной стороны, с самой серией нет никаких проблем, потому что каждый элемент серии имеет объяснение. Тем не менее, у нас есть огромный пробел в объяснении, потому что не объясняется само существование лица.

Вот, собственно, и все.

Недавно составил свою программу курса по философии религии, которую, как я надеюсь, мне однажды удастся воплотить в большей или меньшей степени.

#ЛичныйБлог

1. Эпистемология религии
1.1. Радикальный эвиденцаилизм Уильяма Клифформа.
1.2. Воля к вере Уильяма Джеймса.
1.3. Современный фидеизм.
1.3.1. Фидеизм Уильяма Бишопа.
1.3.2. Кьеркегоровский фидеизм Чарлза Эванса.
1.3.3. Фидеизм реформированной эпистемологии: Алвин Плантинга и Уильям Алстон.
1.3.4. Витгенштейнианский фидеизм.
1.3.5. Радикальный фидеизм Льва Шестова.
1.4. Эпистемология религиозного опыта.
1.5. Проблема возможности чуда.

2. Природа Бога
2.1. Классический теизм и теистический персонализм.
2.2. Аналогическая предикация: Дионисий Ареопагит и Фома Аквинский.
2.3. Аргументы модального коллапса против теории божественной простоты.
2.4. Божественная простота и буддийская модель.
2.5. «Ортодоксальная» модель: синтез Григория Паламы.
2.6. Проблема совместимости божественных предикатов.
2.7. Проблема божественного всеведения.
2.7.1. Сильная и слабая теории свободы воли.
2.7.2. Оккамизм.
2.7.3. Возможность открытого прошлого.
2.7.4. Атемпорализм Бога.
2.7.5. Открытый теизм.
2.7.6. Теория среднего знания.
2.8. Трансценденталии: Ханс Бальтазар и Фома Аквинский

3. Феноменология веры
3.1. Принцип пропорциональности природы и желания: Анри де Любак и Дэвид Бэнтли Харт.
3.2. Феноменологическая возможность религиозного опыта.
3.2.1. Джон Пантелеймон Мануссакис.
3.2.2. Жан-Люк Марион
3.2.3. Дэвид Бэнтли Харт.
3.3. Радикальный мистицизм: метод аналогического нарратива Адриенны фон Спейр и когнитивная теория метафор.
3.4. Корень мира: софиология Сергея Булгакова.

4.Теизм и натурализм
4.1. Методология сравнения мировоззрений Грэма Оппи.
4.2. Сравнительный анализ объяснительных моделей натурализма и теизма.
4.2.1. Проблема существования.
4.2.2. Проблема тонкой настройки.
4.2.3. Проблема чуда применимости математики.
4.2.4. Объяснение морали.
4.2.5. Объяснение эстетического опыта.
4.2.6. Объяснение религиозного опыта.
4.3. Проблема зла.
4.3.1. Разновидности проблемы зла.
4.3.2. Теодицея.
4.3.2.1. Классические теодицейные модели.
4.3.2.2. Теодицея стирания прошлого.
4.3.3. Антитеодицея.
4.4. Проблема божественной сокрытости.
4.4. Проблема существования ада: универсализм и инфернализм.
4.5. Проблема существования рая Грэма Оппи.
4.6. Аристотелианская метафизика изменения: пять доказательств существования Бога Эдварда Фезера.

5. Социальная философия религии
5.1. Хосе Казанова о теориях секуляризации.
5.2. Секуляризация в работах Ричарда Тейлора.
5.3. Исключительность Европы: изменение парадигмы в теориях секуляризации.
5.4. Современные макросоциологические подходы.
5.4.1. Множественная современность: теория Шмуеля Айзенштадта.
5.4.2. Интенсификация плюрализма: теория современности в работах позднего Питера Бергера.
5.5. Политическая теология.
5.5.1. Социальный теозис: политическая теология Евсевия Кессарийского.
5.5.1. Ортодоксальная критика либерализма.
5.5.2. Теория правового государства в работах Владимира Соловьева и Сергея Булгакова.
5.5.3. Аристотель Папаниколау: теозис и демократия.

Друзья, поздравляю всех, кого еще не поздравил, со светлым Христовым Воскресением!

https://youtu.be/BcRdCp-6TaE

Философское образование

У меня есть мечта – сделать университет, в котором философское образование будет выстроено по модели художественных или театральных мастерских. Идея состоит в создании философских курсов, за которыми закрепляется один куратор, который ведет целую группу учеников на протяжении четырех или более лет. Конечно, в таком случае университет не сможет предоставлять философское образование широким массам людей, но зато оно будет совершенно другого качества.

Основное преимущество – целостность гуманитарного образования, воплощение парадигмы "философия как образ жизни". Если рассмотреть гуманитарное образование с точки зрения усвоения способностей, то в рамках институциональной структуры современных университетов в России образование не слишком богато. Какие способности получают студенты философского факультета? Что они умеют по результату?

Например, они могут рассуждать со своими друзьями о философских проблемах, устройство которых они выучили. То есть они могут говорить и думать на определенные темы, например, об экспериментах Либета или об антиномиях чистого разума. Но это, как мне кажется, – весьма ограниченный спектр способностей, который, к тому же, совершенно не фундаментален.

Философия становится полезной для жизни только когда она формирует общую силу человеческого ума, который должен работать непрерывно в обновленном режиме. То есть задача философского образования – это изменение человеческого интеллекта через интернализацию ряда психотехник, которые способны изменить качество жизни в целом.

Представьте, что вы едете в автобусе куда-то и у вас идет полуосознанная рефлексия над какими-то значимыми событиями вашей жизни. Если эта рефлексия устроена так же, как у всех людей, то философское образование для вас оказалось совершенно бесполезным. Да, вы можете теперь читать курсы лекций, вы можете теперь рассуждать о каких-то узкоспециальных темах, но согласитесь, все это не такие уж и ценные плоды обучения.

Вопрос в том, как изменить мышление? Одним из важнейших направлений в обучении должна стать выработка любви к искусству: к музыке, к литературе, к поэзии, к живописи и пр. Это крайне важно и об этом говорили великие богословы, такие как Бальтазар или Булгаков. По Булгакову, напрмиер, искусство непосредственно зрит Софию, искусство – это философия после Эсхатона. По моему опыту у людей, которые действительно любят сложное искусство, гораздо более широкий кругозор и насыщенный ум. Если, опять же, развивать построения апостолов красоты, то именно через любовь к красоте у человека формируется любовь к Истине и Благу, а следовательно – желание и способность их различать. Как указывал Мамардашвилли, люди не могут "сложить 2+2" (что мы видим, кстати, и сейчас), но людям искусства это сделать гораздо проще, потому что для них отчетливее сияет и Благо, и Истина. Поэтому в результате философского образования человек должен освоить навыки соприкосновения с искусством, должен выработать в себе чувствительность к художественному образу, иногда очень сложному и неуловимому.

Опять же, если человек не имеет природной любви и чувствительности к искусству, передать ее может только другой человек, который выступит в роли проводника. В рамках моего проекта университета – это куратор курса.

Другой важный элемент, который, как мне кажется, должен быть частью философского образования – работа с речью. В университетах должны быть курсы по сценической речи, чтобы после обучения человек умел говорить красиво и последовательно. Это невероятно сложно, но посмотрите как говорит, например, Пятигорский, и вы сразу поймете, для чего это нужно. Речь – это озвученная мысль, а мысль – неозвученная речь, поэтому умение говорить красиво и содержательно должно быть одним из важных акцентов в обучении. Нужно очищать речь от одноклеточных конструкций, отучаться говорить "мемами" и стремиться к богатству, прямоте и точности описаний.

Далее, конечно, коллективная работа с текстами, курируемая мастером. Опять же, по моему опыту именно это вырабатывает основные техники мышления и анализа, и гораздо в большей степени, чем лекции. Люди, которые не владеют техниками аналитического чтения, не могут увидеть свои собственные предпосылки, что снижает качество мысли.

Ну и наконец – моральная философия, понимаемая в терапевтическом ключе. В сущности, моральная философия должна преподаваться именно как практика жизни. Например, нужно не просто изучать размышления стоиков, но и практиковать то, что практиковали стоики. Для этого нужно выбирать какую-то стоическую практику и стремиться ее воплощать, например, на протяжении недели в качестве практического занятия. Все это также должно в большей или меньшей степени курироваться мастером.

Представьте себе людей с таким образованием и представьте то, чего они могут достичь в политике, бизнесе, философии, да в чем угодно. Как прекрасно было бы видеть больше таких людей на социально значимых позициях вместо всех тех, кто всю жизнь обучался чему-то противоположному: подстраивался, врал, услаждался, угрожал и пр.

Художественные и театральные мастерские построены на коллективных проектах, которые делаются группой. К сожалению, это очень сложно достижимо в философии, этого не достает в моем текущем видении, у моего философского университета нет своей "игры в бисер" – некоторой цели деятельности, которая бы связала все воедино. И тем не менее, я мечтаю сделать подобный университет и даже приблизительно знаю, кого бы я туда пригласил работать.

ПРОЦЕСС

Один из приемов, который Кафка использует регулярно в «Процессе» – это эффект случайной власти, эффект резкого изменения отношений личностного превосходства или же мгновенное уничтожение ощущения независимости от других. Структурно он устроен так: сначала Кафка дает ряд событий или описаний, которые позволяют прочувствовать личностное преимущество Йозефа К. над теми или другими людьми, либо же его независимость от них (стоит сказать, что Йозеф К. очень часто превосходит других в силу своего острого ума, да и в целом Йозеф — персонаж очень сильный). Однако в какой-то момент выясняется, что эти люди в действительности имеют возможную власть над судьбой Йозефа, но не сами по себе, а только лишь в силу своей причастности процессу. Они, например, могут оказать какое-то влияние на процесс, что-то выяснить о процессе, они вращаются в кругах, связанных с процессом и пр. Все это резко переворачивает органику отношений, которые Кафка выстраивает поначалу, и дает это знаменитое ощущение, которое уже закрепилось в понятии «абсурда».

Сам процесс — это гигантское и уродливое тело абсолютной власти, обитающее в кабинетах и на чердаках, устройство которого не способен понять ни один человек. Решения процесса для людей непроницаемы и случайны, но они же абсолютно логичны с точки зрения его самого. Процесс не подконтролен никому конкретному, но в силу непостижимости его устройства нельзя оценить и возможности воздействия на него. Вот какой-то человек вращается в нужных кругах: может ли он повлиять на исход дела? Кажется, что не может, ведь этого не может никто. А что если именно этот человек в силу каких-то, например, случайных причин, способен что-то о процессе выяснить или как-то воздействовать на него, этого ведь тоже нельзя исключить? И вот эта параноидальная надежда как раз и является основой отказа от своей свободы, независимости от других.

Получается, что теперь каждый человек, к процессу причастный, является той ниточкой, за которую нужно пробовать зацепиться для своего спасения. Как следствие, эти люди обретают над тобою власть и теперь нужно пытаться угадывать их желания и даже случайные капризы. Гигантизм и непроницаемость процесса вынуждает подстраиваться под всех, кто к нему причастен, и люди, у которых процесс длится уже много лет, становятся профессионалами в пресмыкательстве. Парадокс Йозефа, который так его изматывает – это попытка сохранить свою независимость в условиях, в которых это заведомо невозможно сделать. Я, кстати, не согласен с доминирующей интерпретацией концовки, что процесс ломает Йозефа. Пусть он и проигрывает процессу, мне все же кажется очевидным, что он сохранил свое достоинство, пусть уже отчаявшийся и истощенный.

Моя самая любимая сцена в книге — это встреча Йозефа К. с художником Титорелли. Во-первых, тут просто превосходная техника работы с пространством, которую я сейчас не буду анализировать. Во-вторых, общение К. и Титорелли открывает очень многое о философской сути процесса, даже больше, чем сцена в соборе и притча о привратнике. Ну и в-третьих, тут наиболее отчетливым образом как раз фигурирует один из основных приемов — эффект случайной власти, о котором я писал в начале.

Когда Йозеф приходит к Титорелли, его на лестнице встречают дети, от которых он стремится избавиться, потому что ему нужно как можно быстрее перейти к сути дела. Однако вскоре выясняется, что дети тоже имеют «непосредственное отношение к процессу», что оказывает невероятное воздействие на читателя: это и страшно, и смешно. К этому моменту мы уже впитали в себя устройство этого мира, и поэтому в нас запускается рефлексия, точно отражающая безумие происходящего: а не слишком ли грубо К. повел себя с детьми? А может быть не стоило говорить или делать то-то и то-то? А может теперь нужно пойти и поиграть с ними? Оказывается, что какие-то дети, которые вообще не имели никакого значения в представлении К., внезапно обретают потенциальную власть над ним и его судьбой.

Опять же, это возможно только в случае именно непроницаемости процесса, потому что если бы он был понятен, то была бы понятна и разница между теми, кто реально способен влиять на процесс, а кто – нет. Именно поэтому мир романа как бы требует подстраивания под всех, просто так, на всякий случай. Банально, конечно, указывать на это, но реальные сообщества или даже социальные институты имеют более или менее проявленные черты процесса Кафки именно в отношении этого императива пресмыкаться, и многие люди становятся профессионалами ведения своего процесса.

Также некоторые богословские системы имеют черты процесса. Если мы возьмем радикально апофатические богословские модели, которые строятся на абсолютной инаковости Бога по отношению к человеку, то мы получим тот же абсурд. Как пример, любовь Бога может оказаться абсолютно отличной от любви человеческой. Его любовь, в таком случае, такая же непроницаемая и непредсказуемая, как процесс Кафки. И как невозможно никакое воздействие на процесс, также невозможно никакое осмысленное взаимодействие с Богом, и, как следствие, невозможно доверие Ему. Абсолютизация апофатической интуиции ведет к богословию абсурда: а что если я сделал то-то, а должен был другое, а что если я во всем ошибся, а что если… а что если Бог из своей любви подвергнет меня или моих близких нескончаемым пыткам? Но вот этим и хорошо искусство: мы можем вести философские споры о том, например, насколько иным может быть Бог в своей любви. Мы можем спорить, а ценна ли свобода вообще, и не пропитано ли ощущение независимости ядом какого-то порока? Быть может факт того, что мы все это ценим, обусловлен историей западной индивидуалистической мысли и пр. и пр.? Но в художественной реальности мы видим воплощение всех этих идей и тут они предстают в совершенно иной степени убедительности – они становятся убедительными экзистенциально.

​​Друзья, скоро в продаже появится коллективная монография, посвященная проблеме зла в философии религии. В этой монографии я написал главу: "Экзистенциальная постановка проблемы зла". С моей точки зрения, проблему зла нельзя рассматривать в отрыве от того, каким образом она возникает и развивается в контексте реальной жизни личности.

Значительная часть текста – это критика проекта теодицеи в целом. Теодицея дает удовлетворительное решение проблемы только в определенных контекстах, но она совершенно бессильна, когда человек сталкивается с настоящим злом, которое способно разрушить человеческую волю и смыслообразующие структуры личности.

Сам концептуальный аппарат теодицеи и ее логика не позволяют взглянуть на проблему во всей ее серьзености и полноте. Теодицея делает проблему маленькой и частной, будто проблема зла – это просто очередная богословско-математическая задачка. Я начинал с наблюдения за тем, насколько неубедительными были для меня теодицеи в трудные моменты, и насколько последовательное развитие ее логики вступали в противоречие с моим опытом. Все эти богословски выверенные построения казались дешевыми и одномерными. Я предпочитал не понимать и страдать, но в этом всем я и находил Бога, любовь которого просто присутствовала без каких-либо объяснений или гарантий. Я долго пытался найти нужный язык и концептуальный аппарат, стремился выявить все несовершенства теодицеи как таковой, и в результате возник тот текст, который наконец-то скоро выйдет в свет. Мой вывод можно сформулировать очень просто: проблема зла решается верой и мистическим опытом, а не философским размышлением.

Я написал этот текст два года назад и это, как мне кажется, единственно важное в философии, что я сделал к этому моменту. Все остальное, даже моя теория тождества во времени, – это просто игра ума и упражнение в философской технике (без которой тоже, конечно, никак). Этот текст – результат моих усилий именно как человека. Текст полон различных несовершенств, но главное – это интуиция, которую я постарался передать, и которая, я надеюсь, действительно может помочь людям.

Скоро книгу можно будет купить где угодно. Я очень благодарен всему нашему коллективу, работа была интересной и насыщенной. В зле нельзя искать ничего хорошего, ему не нужно искать оправдания, оно уродливо и бессмысленно, и наш долг – сделать так, чтобы зла было как можно меньше, а больше было любви, честности, красоты и надежды.

Недавно послушал одно очень интересное рассуждение известного раввина Маниса Фридмана. Его мысль была в том, что мы не никогда не должны винить людей за те последствия, которые вызваны их злыми поступками. Иллюстрирует он ее так: представьте себе убийцу, который стреляет в человека с намерением его убить, но тот выживает в силу случая. Раввин спрашивает, правильно ли считать первого убийцей, или нет? С его точки зрения ответ очевиден: этот человек убийца, просто не самый лучший.

Таким образом, проявив свою свободную волю, убийца сделал выбор: он выбрал убить человека, но финальное решение о последствиях его действий, и это самое важное, – принимается Богом. Если убийце удалось убить человека, то это означает, что человеку уже пора на тот свет. Если бы этому человеку еще нужно было пожить, то Бог не допустил бы его смерти и, например, отвел как-то пулю и пр. Как вы видите, тут предполагается полный контроль Богом над последствиями свободных действий, но моральную ответственность люди несут не за эти последствия, а за свои намерения и за сами действия. Из этого делается вывод, что мы никогда не должны винить людей за то, что их действия привели к какому-то злу, потому что все зло в мире происходит с полного позволения Бога. Выходит, что именно Бог виновен в этом зле и из этого нужно исходить в своем осмыслении всех жизненных ситуаций.

Подобные рассуждения о свободе и ответственности были популярны в дискуссии о проблеме зла в свое время. Джон Мэкки утверждал, что Бог мог бы сделать мир, в котором злые действия не приводили бы к ужасным последствиям и это сохранило бы свободную волю людей по той схеме, которая намечается Фридманом. Однако в этом случае мир был бы лучше. Это означает, что Бог не актуализировал наилучший мир, хотя должен был это сделать в силу суммы своих предикатов, из чего следует, что Бога не существует. Возражение на это обычно предписывают Ричарду Суинберну, мол, полная свобода воли предполагает наличие последствий применения этой свободы. Думаю, что это весьма праводоподобно звучит независимо от дискуссии о проблеме зла, поэтому рассуждение Фридмана даже на этом уровне кажется проблематичным.

Однако куда более интересное последствие мысли Фридмана в том, что у нас вырисовывается определенная картина Бога, моральные качества которого для нас совершенно случайны. Представьте себе, что абсолютно все зло в этом мире санкционировано Богом не в силу того, что у Него есть, например, какое-то деонтологическое ограничение на нарушение нашей свободы, но по каким-то независимым от этого причинам. Это кажется весьма последовательным для иудаизма, но совершенно невозможно, как мне кажется, для христианского воображения. В такой картине мира очень сложно видеть Бога любящим отцом из Евангельских притч, ведь может оказаться так, что по нашему пониманию блага Бог окажется гораздо хуже многих действительно добрых людей. Такая радикальная Его инаковость, кажется, ограничивает какое-то осмысленное построение отношений с Ним. Поэтому если в богословии исходить из возможности и даже фактического наличия этих отношений, то такой радикальный апофатизм иудаистического типа не кажется органичным, хотя и привлекает на уровне исключительно теоретической спекуляции об инаковости и непостижимости Бога.

Проект Владимира Лосского был нацелен на создание некоторого альтернативного христианского богословия, которое выставлялось в оппозицию тому, что существовало в западном мире того времени. Когда читаешь Лосского, есть очень отчетливое ощущение, что из католического богословия он сделал соломенное чучело, в оппозицию к которому выступило его зеркальное отражение, такое же простое и неглубокое. Лосский будто кричит о том, что вот мы, православные, другие: у нас, в отличие от всех, социальная концепция Троицы, у нас теозис, у нас различение на сущность и энергии, у нас апофатизм, мистицизм, отцы и пр. Более того, все это идет еще "испокон веков", еще в "глубокой древности" мы можем увидеть вот эту фундаментальную разницу между греческим и латинским подходами и т.д.

Я не хочу утверждать, что все это совершенно не так. Однако мне кажется, что даже самый поверхностный взгляд на богословие ХХ века откроет, что в этом проекте имеется значительная натяжка, потому что богословие не гомогенно и не может быть адекватно схвачено какой-то единой схемой, да и многие исторические заявления Лосского не выдерживают критики. Поэтому мне кажется, что это гораздо в большей степени попытка "продать" православное богословие как западному миру, так и самим себе, нежели следствие реального и вдохновенного богословского импульса. Лосский попытался выдать православному богословию балалайку и шапку-ушанку, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что православие – это что-то абсолютно иное. И это, как мне кажется, главная проблема всего этого проекта.

Вообще Лосский был человеком очень одаренным и творческим, хотя, как мне кажется, и чувствовал, что он должен был отказаться от своего «я» в пользу учения, которое он, по его мнению, не изобретал, но открывал и объяснял. В своем синтезе он пришел к довольно спорному выводу в области антропологии: человек может как бы трансцендировать свою природу через благодать, а это, как мне кажется, не самая органичная для христианства времен отцов теоретическая схема, если верить современным иследователям. В теозисе ведь природа не трансцендирует себя, а реализует то, что в ней уже заложено потенциально, потому что в человеке уже потенцаильно содержится нечто божественное, как и наоборот. В этом плане мысль какого-нибудь "западного" Николая Кузанского гораздо больше соответствует отцам, как мне кажется.

Если говорить откровенно, я прекрасно понимаю Лосского, потому что и сам желаю создать что-то альтернативное тому, что нахожу в современной англо-американской философии. В какой-то момент я сформулировал что именно мне кажется глубоко ошибочным в этой традиции и настолько сильно на этом зациклился, что не заметил, как это начало искажать мое мышление очень нездоровым образом. Как-то меня озарило и я заметил эту проблему в себе: я словно отталкивал свой позитивный проект от соломенного чучела, которое присутствовало в виде незримого фона, оно возникло в моем воображении само собой и вызывало эмоциональное отторжение. Это очень слабая позиция. Я постарался проанализировать ее и пришел вот к каким выводам: это позиция неосознанного рессентимента. Она легитимизирует нежелание прикладывать усилия, потому что все ведь уже понятно, осталось только заполнить незначительные детали. Но самое главное – она основана на огромном самомнении, которое требует постоянного возвышения себя над огромными пластами глубокой мысли и опыта, что также позволяет все это уверенно игнорировать.

Это позиция личности, бытие которой замыкается на себе, позиция, лишенная деятельной энергии и любопытства. В ней есть порочное удовольствие, подобное удовольствию тех, кто любит теории заговора: все ученые/философы/социологи/историки и пр. во всем мире ошибаются, но я (!) – нет, потому что я прочел две с половиной книги об этом, или просто потому что я умней/я глубже/я не так наивен и пр. В обмен на это удовольствие ты становишься медленным и тяжелым, закрепляешься в своем мнимом превосходстве и тратишь на поддержание его видимости (как для других, так и для себя) большую часть жизненных сил. Эта позиция влечет недобросовестность и узость мышления: все они вот так, и во всем они неправы, поэтому мы вот так, мы по-другому! Рессентимент заставляет служить очень простой идее, которую не осознаешь полностью, но само это служение основано на чем-то очень болезненном, и в самом лучшем случае – на больной и хромающей любви. Если угодно, то это не теодрама, а эгодрама. Все это ненастоящее.

При этом очевидно, что довольно сложно обходиться без полемических оппонентов или некоторой позиции, которую критикуешь. Просто это можно делать по-разному. Главное – это устройство внутреннего мира, то есть само экзистенциальное строение личности, внутри которой реалиуется то или иное содержание. Внутри замкнутой и люциферической (по выражению Булгакова) монады даже самое прекрасное мировоззрение окажется больным и не даст никаких добрых плодов.

P.S. Лосский в любом случае велик. Надеюсь, никто не подумал, что я какого-то другого о нем мнения. Книги Лосского – одни из первых по богословию, которые я изучал, вместе с работами Иустина Поповича.

Вот такая цитата на тему образования и учености недавно попалась. Это рассуждение Григория Богослова (Слово 43). Подойдет для тех, чей основной метод аргументации — цитирование святых отцов, для остальных же тут не высказывается ничего нового или неочевидного. Главную мысль я выделил жирным:

«Полагаю же, что всякий, имеющий ум, признает первым для нас благом ученость, и не только эту благороднейшую и нашу ученость, которая, презирая все украшения и плодовитость речи, берется за единое спасение и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внешнюю, которой многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как злоискусной, опасной и удаляющей от Бога. Небо, землю, воздух и все, что на них, не должно презирать за то, что некоторые плохо поняли и вместо Бога воздали им божеское поклонение. Напротив, мы, воспользовавшись в них тем, что удобно для жизни и наслаждения, избежим всего опасного и не станем с безумцами тварь восставлять против Творца, но по созданию будем делать заключение о Создателе, как говорит божественный Апостол, и «пленяем всякое помышление в послушание» Христу (2Кор. 10:5). Также об огне, о пище, о железе и о прочем нельзя сказать, что какая-либо из этих вещей сама по себе или всего полезнее, или всего вреднее, но это зависит от произвола употребляющих. Даже между пресмыкающимися гадами есть такие, что мы примешиваем их в целебные составы. Так и в науках мы заимствовали исследования и умозрения, но отринули все то, что ведет к демонам, к заблуждению и в глубину погибели. Мы извлекали из них полезное даже для самого благочестия, через худшее научившись лучшему, и немощь их обратив в твердость нашего учения. Поэтому не должно унижать ученость, как рассуждают об этом некоторые; а напротив, надобно признать глупыми и невеждами тех, которые, придерживаясь такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве».

Кстати об этом: когда я только начинал преподавать философию религии на курсах Иоанна Кронштадтского, а мне тогда было 22 (недавно я пересчитал), мне приходилось целое занятие тратить на объяснение того, зачем этим людям нужно ее понимать. Я помню, как многие очень сопротивлялись, эмоционально полемизировали, уходили с лекций и пр. Я тогда совершенно не мог понять в чем дело. Зачем эти люди пришли сюда, если они уверены, что все знают лучше? Конечно, мне и сейчас не продают алкоголь, а тогда я был похож на 16-летнего мальчика, тогда как средний возраст студентов был 40+. Непривычно получать знания о религии, когда у преподавателя нет бороды и сана. Много лет эти первые занятия для меня были невероятно сложными психологически, потому что приходилось пересиливать предубеждения, темноту и огромную кучу эмоций. Такое было чувство, что я борюсь с каким-то сильнейшим архетипом, которому много сотен лет. В какой-то момент я стал брать цитаты из посланий, которые затрагивают важность этой темы, чтобы хоть как-то рассуждать в рамках знакомой для людей семантики. Теперь же я традиционно начинаю лекции о социологии религии, рассказываю о Бергере и Айзенштадте, чтобы хоть как-то обосновать свое существование, как и существование курса. Но большая часть студентов все равно чудесная, в этом мне очень повезло.

Мне очень нравится про дезинфекцию. Кто знает, действительно ли Нестеров закладывал именно такой смысл, как тут описывается у Ильина?

«Ради Господа, не присылайте мне портрет - Флоренского-Булгакова кисти Нестерова. Видел я его у самого Михаила Васильевича и, стоя перед портретом, говорил ему о том духовном гное, который он ясновидчески увидел и передал. А у него (у Нестерова) - все лицо трепетало от радостного ликования - ибо я говорил верно. Потом он мне рассказал: «Был у меня на днях отец Флоренский. Долго смотрел портрет. Когда он уходил, я ему говорю: «Эх, отец Павел, я бы Вас еще нарисовал бы в духе Розанова Паном с дудочкой». «Нет,- ответил тот мрачно,- довольно уж!»-Все эти люди - неумевшие отличить духа от пола... вдохновения от соблазна, созерцания от выдумки, ответственности от кокетства. По-ме-лом их! Брандспойтом! Дезинфекция, дезинсекция, дератизация!
Что - они - Вам?! «Э, дяденька,- сказал мне один опытный грибоискатель,- что же Вы поганок-то набрали?» -
Обнимаю!
11/февр. 1947
Ваш И.А. Ильин»