Свечи горели неровно. Пламя то вытягивалось тонкими золотыми язычками, то внезапно припадало к фитилю. Воск стекал по подсвечникам густыми, медленно застывающими слезами, собираясь на столе мутными лужицами, и склеивал края исписанных листов. В комнате пахло сырой древесиной, пылью старых книг и чернилами.

Уильям сидел за столом, склонившись над бумагой. Одним неосторожным движением он провел рукой по щеке, оставив у скулы смазанную кляксу, но даже не заметил этого. Черные пятна въелись в кожу, легли на костяшки, темнели под ногтями и тонкими штрихами пересекали ладонь. Следом он расстегнул ворот льняной рубашки, и на светлой ткани остался темный след. Сейчас для него существовали только строки, бумага и мучительное слово, которое никак не желало становиться на свое место.

На спинке стула висел брошенный впопыхах темный камзол. Волосы Уильяма были взлохмаченные, и тень усталости залегла под глазами на тонком, напряженном лице мужчины. Казалось, что ночь уже давно перестала ему принадлежать. Он держал перо так, словно это был не гусиный стержень, а клинок, которым он готов вспороть брюхо своей апатии.

На полу валялись скомканные листы. Одни лежали у ножки стола, другие откатились к камину, словно маленькие белые зверьки, убитые в припадке раздражения. На некоторых можно было разобрать обрывки фраз, перечеркнутые так яростно, будто автор хотел не исправить их, а казнить. Чернила местами расплылись пятнами, превращая слова в темные раны.

Уильям замер. Перо нависло над пергаментом. Он чуть прищурился, прислушиваясь не к звукам дома, не к потрескиванию свечей и не к ветру за ставнями, а к чему-то внутри себя. Там, в этом мрачном, беспокойном пространстве, уже рождался голос. Женский или мужской…пока было неясно. Но голос требовал, чтобы ему дали тело из слов.

И он опустил перо. Строка полилась быстро, даже с какой-то неясной злостью. За ней другая, потом третья. Чернильный след ложился на бумагу уверенно, но с толикой какой-то горячности. Губы поэта беззвучно повторяли написанное. Иногда он морщился, будто пробовал фразу на вкус и находил в ней лишнюю горечь. И тогда он резко ее зачеркивал, и начинал строку сызнова. Иногда, наоборот, едва заметно улыбался. Улыбка эта была осторожной, словно он боялся спугнуть вдохновение.

Потом он резко остановился. Схватил лист, перечитал, нахмурился и скомкал его в ладони.

— Нет, — тихо сказал он в пустоту.

Бумага полетела на пол. Уильям потянулся за новым листом, но не сразу начал писать. Несколько мгновений он просто сидел в дрожащем свете свечей, запрокинув голову и прикрыв глаза. Усталость отражалась на его лице с грацией и красотой. Она не разрушала его, а лишь обнажала более тонкое естество, спрятанное за привычной насмешливостью и сценической живостью. Казалось, стоит ему сейчас открыть глаза, и в них окажется не комната и не стол, а целый мир, переполненный королями, шутами, убийцами, призраками и женщинами, способными лишь одним взглядом обрушить судьбу мужчины.

Свеча справа вспыхнула ярче. Уильям открыл глаза, взялся за перо, макнув его в пузатую стеклянную чернильницу и снова склонился над бумагой. Сейчас, в эту секунду, он уже был не просто поэтом, а тем, кто слышит, как сама ночь диктует ему свои тайны.

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…

Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто все — простор везде, —
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде…

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко еще до первых зимних бурь —
И льется чистая и теплая лазурь
На отдыхающее поле…

"Жалости нет, во мне простыл её след.
Злоба меня лютая гложет.
Разум судьбу понять не может.
Против меня восстала сущность моя..."