Аллердейл – белым-бело. Первый саван твоих надежд. Только всем им уже лет сто, ну а снег бесконечно свеж.

Люси стынет, как гончий пёс, лишь завидев тебя с утра. Томас мрачен, но дом ожил: тонко плачут в трубе ветра.       

Это всё для тебя смешно. Ты не можешь её понять: Люси держит в руках весь дом – и ключи не желает дать, Люси чай подаёт к столу – и она же несёт обед...       

Люси письма забрать идёт – красной глиной окрашен след.       

К чему ревность его Люси? Нет, она это не всерьёз! Ты молилась страстно, видны следы горьковатых слёз: быть похожей с нею во всём! Только ноги твои мертвы. Ты – сквозняк (или, может, тень) за спиною такой сестры.       

Люси смотрит, как ты живёшь – её гневный, холодный взгляд! – и улыбка корёжит рот, словно это ужасный яд. Люси бабочек ловит в сеть – ни единой средь чёрных крыл.       

Люси – мрак. Без неё бы Том, может, малость счастливей был…       

Люси бредит, не может спать. Аллердейл уже не спит. В груди боли – почти пустяк. Это сердце твоё кричит: «Экипаж заложил – и в ночь! Он так любит свою сестру!»       

Миссис Шарп – Памми Аптон, мисс – ты не веришь в свою весну.       

Снова Пик притушил огни. Пусто кресло твоей жены. Миссис Шарп – Памми Аптон, мисс – не увидит своей весны.

Мои руки погрузились в холодную и вязкую глину, липкую, словно тесто. Она обволакивала кисти так сильно, как будто желала оторвать их с костями. Глина просачивалась под ногти, кружевные манжеты сорочки пачкались красным и становились тяжелее. Пальцы двигались медленно и с трудом, и я старалась не думать о том, на что они сейчас наткнутся.

Стоило попытаться вытащить руки, как их засасывало обратно, будто глина не желала упускать свою добычу. Но едва я доставала кисть, как образовавшийся туннель закрывался следом. Создавалось ощущение, будто глина не хотела, чтобы я снова ныряла в нее.

Словно Дом не желал отдавать то, что принадлежало ему.

Однако я делала это вновь и вновь. Позади меня мрачный и молчаливый стоял Томас, застыв, подобно статуе.

Наконец руки наткнулись на что-то. Я внутренне сжалась, понимая, что это может быть. Через секунду на поверхность вынырнуло нечто маленькое и круглое, покрытое густой глиной. Я стала оттирать ее, и когда наконец поняла, что держу, то задохнулась от ужаса и осознания.

Мои ноги подкосились, и я бы упала, если б Томас не подхватил меня. На ладонях лежало нечто, напоминающее детский череп. Крошечный и такой хрупкий, что лоб у него проломился только от одного моего прикосновения. Ладони Томаса, что удерживали меня, были холодны, как лед.

Мне было страшно думать о том, что Люсиль разделалась не только с женщинами, но и с собственным продолжением. Это делало в моих глазах ее не просто ревнивой и безумной, а почти одержимой идеей, что ничего не должно существовать, кроме нее, Томаса и этого Дома.

— Его следует похоронить отдельно, — едва вымолвила я, и голос мой звучал как будто в отдалении. — На фамильном кладбище.

— Да, — хрипло отозвался Томас, чуть сжав ладони на моей талии.

В голову прокрались непрошенные воспоминания о том, как Томас радовался рождению этого ребенка. Как он был счастлив и горд. Я непроизвольно повернула к нему голову, вглядываясь в печальное лицо и невинные голубые глаза. Он смотрел на меня так, будто сожалел.

Но чувства настоящей Люсиль… Это была смесь ужаса и ненависти к рожденному ею дитя, к бедному, искалеченному плоду их порочной и неестественной любви. Она без зазрения совести задушила младенца, когда он слишком долго плакал. Детский плач, как эхо из прошлого, снова стоял у меня в ушах, и чувство всепоглощающего гнева проникло в сердце. Меня тут же затошнило, заболела голова.

— Ты как? — неожиданно ласково произнес Томас.
— Нормально, — соврав, я оттолкнула его от себя. — Подай коробку.

Без лишних слов он взял с земли коробку с бархатным нутром, куда я аккуратно положила череп, облепленный красной глиной.