Пастушок
Принесу безбытность на тарелочке,
что купил за листики, за веточки, —
алюминивую маленькую плошицу,
головастики пускай и тут полощутся.
Я ведь тоже как-никак, а головастик,
голова 7-7, головка-ластик,
это Линч, Давид и Голиаф,
это мяу мяу, лай и гав,
оглавление, сдержание, состав.
Это с нежной дудкой пастушок,
словно саблезубый петушок.
#poetry #ru
Принесу безбытность на тарелочке,
что купил за листики, за веточки, —
алюминивую маленькую плошицу,
головастики пускай и тут полощутся.
Я ведь тоже как-никак, а головастик,
голова 7-7, головка-ластик,
это Линч, Давид и Голиаф,
это мяу мяу, лай и гав,
оглавление, сдержание, состав.
Это с нежной дудкой пастушок,
словно саблезубый петушок.
#poetry #ru
❤🔥8
Шкатулка из камыша
Знойным августовским днём после уборки мусора на детской площадке мы раскачиваемся в жёлтой ракушке — я, Кушбак и его старший брат, Мамур. Младший проводит виртуальную экскурсию по ютубам родных мест: рынок со сложенными на земле горками отборных фруктов, ступенчатый спуск в колодец пещерной гробницы, и беззвучное поле, на горизонте которого виднеется их дом в таджикском посёлке Кучкак.
Энергичному Кушбаку восемнадцать, на правой щеке шрам, прямоугольная вмятина, как если бы в детстве из-под кожи извлекли микросхему. Мамур на девять лет старше, рассудительнее, в этом районе дворничает пятый год. Братья рассказывают, что в Кучкаке есть школа, где учат таджикскому, узбекскому, английскому и русскому, но последнего сами почти не знают — в активном запасе Мамура с полсотни слов, младший говорит по-русски редко, но понимает на слух, и когда я подолгу не разбираю фразы, несколько раз повторённой старшим братом, Кушбак закипает, громко выпуливая всё объясняющее слово.
Местный лингва франка — узбекский, я пользуюсь десятком расхожих словосочетаний. Приветствую просыпающихся коллег звонкими «хайрли тонг», благодарю за помощь «катта рахмат», или по-таджикски «ташаккури калон», а по-французски «мерси боку». В остальном объясняемся кивками да знаками. Когда я спрашиваю Кушбака, почему Боходир не помнит его имя и вечно зовёт Малым, тот отмахивается и крутит пальцем у виска, как бы говоря о герое вопроса: «гиблое дело».
Боходир — начальник нашей бригады, высокий полуседой араб из Самарканда. В Узбекистане живут жена, двое сыновей и дочь, студентка медицинского. Сыновья окончили институты, старший вот-вот женится. Ещё в феврале их отец дворничал на автомобильном предприятии Хёндэ, но в марте сестрорецкий завод встал, зарплаты поплыли, Боходиру пришлось взять кредит в 17 тысяч рублей. Чтобы отдать долг банку, пару месяцев назад он устроился на вторую работу сюда, замещать отдыхающего брата — Фаруха. Здесь же Боходир снимает квартиру с нашим общим коллегой Охунджоном.
За день до знакомства с Боходиром, Мамуром и Кушбаком я получил на паре листочков газетной бумаги постановление приставов, в котором Рада Павловна Клещенок, рассмотрев исход судебного дела, направила меня отбывать шестьдесят часов обязательных работ в жилищно-коммунальную службу на Гаккелевской улице, дом 22/2. Там по законам новой орфографии меня встретила последняя буква латинского алфавита, составленная из ящиков и горшков с пучками пластиковых цветочков. В отделе кадров напечатали приказ о принятии на безвозмездную работу, дали взглянуть на правила охраны труда и надиктовали телефон мастера, пригласившего посетить ещё один новый адрес — Камышовая, 54/2.
На первом этаже кирпичной вставки между двумя панельными высотками крохотный офис эксплуатационного участка: узкое окно, пара столов, компьютер, принтер, четыре тоскливых картинки и неожиданно большой аквариум с одинокой белёсой рыбкой. Напротив офисной двери расположен хозблок, где стоит унитаз, пылятся мешки и перчатки. Самое нужное хранится в цокольном помещении для сбора отходов из мусоропровода. Подставленный под трубу бак переговаривается с пластиковыми граблями, канистрой малиновой смеси бензина и масла, питаемыми этим гремучим топливом воздуходувками и тройкой увесистых двуручных газонокосилок «штиль» с жилетами для крепления на теле через связку крючок-кольцо. Единственный полномочный хранитель ключа от багровой двери — семнадцатилетний Авазбек, он же Аваз, которого Боходир шутливо зовёт генеральным директором мусорки.
Пока что всего этого я не знаю, и стою в ожидании гонца, пялясь на придомовую клумбу с флоксами, мальвами, лилиями, розами, колокольчиками, золотыми шарами и прочими дачными приветами. К одиннадцати часам на велосипеде подъезжает бригадир, мы забираем из хозблока три веника, красную леску для триммеров и матерчатые перчатки. При знакомстве я переспрашиваю наспех произнёсенное имя. «Как русское слово “богатырь”, только вместо гэ — ха». Точное начертание я узнаю, одолжив ему через онлайн-банкинг триста пятьдесят рублей. Как говорится, протянуть до получки.
Знойным августовским днём после уборки мусора на детской площадке мы раскачиваемся в жёлтой ракушке — я, Кушбак и его старший брат, Мамур. Младший проводит виртуальную экскурсию по ютубам родных мест: рынок со сложенными на земле горками отборных фруктов, ступенчатый спуск в колодец пещерной гробницы, и беззвучное поле, на горизонте которого виднеется их дом в таджикском посёлке Кучкак.
Энергичному Кушбаку восемнадцать, на правой щеке шрам, прямоугольная вмятина, как если бы в детстве из-под кожи извлекли микросхему. Мамур на девять лет старше, рассудительнее, в этом районе дворничает пятый год. Братья рассказывают, что в Кучкаке есть школа, где учат таджикскому, узбекскому, английскому и русскому, но последнего сами почти не знают — в активном запасе Мамура с полсотни слов, младший говорит по-русски редко, но понимает на слух, и когда я подолгу не разбираю фразы, несколько раз повторённой старшим братом, Кушбак закипает, громко выпуливая всё объясняющее слово.
Местный лингва франка — узбекский, я пользуюсь десятком расхожих словосочетаний. Приветствую просыпающихся коллег звонкими «хайрли тонг», благодарю за помощь «катта рахмат», или по-таджикски «ташаккури калон», а по-французски «мерси боку». В остальном объясняемся кивками да знаками. Когда я спрашиваю Кушбака, почему Боходир не помнит его имя и вечно зовёт Малым, тот отмахивается и крутит пальцем у виска, как бы говоря о герое вопроса: «гиблое дело».
Боходир — начальник нашей бригады, высокий полуседой араб из Самарканда. В Узбекистане живут жена, двое сыновей и дочь, студентка медицинского. Сыновья окончили институты, старший вот-вот женится. Ещё в феврале их отец дворничал на автомобильном предприятии Хёндэ, но в марте сестрорецкий завод встал, зарплаты поплыли, Боходиру пришлось взять кредит в 17 тысяч рублей. Чтобы отдать долг банку, пару месяцев назад он устроился на вторую работу сюда, замещать отдыхающего брата — Фаруха. Здесь же Боходир снимает квартиру с нашим общим коллегой Охунджоном.
За день до знакомства с Боходиром, Мамуром и Кушбаком я получил на паре листочков газетной бумаги постановление приставов, в котором Рада Павловна Клещенок, рассмотрев исход судебного дела, направила меня отбывать шестьдесят часов обязательных работ в жилищно-коммунальную службу на Гаккелевской улице, дом 22/2. Там по законам новой орфографии меня встретила последняя буква латинского алфавита, составленная из ящиков и горшков с пучками пластиковых цветочков. В отделе кадров напечатали приказ о принятии на безвозмездную работу, дали взглянуть на правила охраны труда и надиктовали телефон мастера, пригласившего посетить ещё один новый адрес — Камышовая, 54/2.
На первом этаже кирпичной вставки между двумя панельными высотками крохотный офис эксплуатационного участка: узкое окно, пара столов, компьютер, принтер, четыре тоскливых картинки и неожиданно большой аквариум с одинокой белёсой рыбкой. Напротив офисной двери расположен хозблок, где стоит унитаз, пылятся мешки и перчатки. Самое нужное хранится в цокольном помещении для сбора отходов из мусоропровода. Подставленный под трубу бак переговаривается с пластиковыми граблями, канистрой малиновой смеси бензина и масла, питаемыми этим гремучим топливом воздуходувками и тройкой увесистых двуручных газонокосилок «штиль» с жилетами для крепления на теле через связку крючок-кольцо. Единственный полномочный хранитель ключа от багровой двери — семнадцатилетний Авазбек, он же Аваз, которого Боходир шутливо зовёт генеральным директором мусорки.
Пока что всего этого я не знаю, и стою в ожидании гонца, пялясь на придомовую клумбу с флоксами, мальвами, лилиями, розами, колокольчиками, золотыми шарами и прочими дачными приветами. К одиннадцати часам на велосипеде подъезжает бригадир, мы забираем из хозблока три веника, красную леску для триммеров и матерчатые перчатки. При знакомстве я переспрашиваю наспех произнёсенное имя. «Как русское слово “богатырь”, только вместо гэ — ха». Точное начертание я узнаю, одолжив ему через онлайн-банкинг триста пятьдесят рублей. Как говорится, протянуть до получки.
1❤🔥2
Мы пересекаем Туристскую улицу и дворами направляемся убирать квартал 52, границы которого непосвящённый определит разве что по номерам, нанесённым краской на мусорные баки. По пути Боходир, опираясь на руль велосипеда, рассказывает детали жилищной иерархии: дворник отвечает за уборку нескольких квартальных урн и газонов, бригадир следит за всем кварталом и мусорными площадками, мастер наблюдает за несколькими кварталами и, замечая неубранную урну, кучку песка или разбросанные ветром пакеты, грозится кого-нибудь уволить. Он же проставляет в табеле отработанные мной часы, отправляет еженедельную копию в жилконтору, а те — приставам. Боходир оценивает мастера, Андрея Ивановича, словами «вот такой мужик» и показывает большой палец. Ещё выше есть начальник, Денис Владимирович: «нормальный, но сам понимаешь, — начальник».
Логистический центр квартала — мусорная площадка с полуторным десятком баков и чёрным гаражом, к которому я много раз возвращусь в начале, конце и середине рабочего дня дожидаться Боходира, Мамура, Аваза, Ирину. Интерьер гаража составляет разнородная пожившая мебель, собранная по соседству: кресло, табуретка, советская конторка и стопка из автошин. В дальнем торце Мамур с Кушбаком складируют источники дополнительных заработков: макулатуру, алюминиевые банки и прочий цветной металл. К гаражу не подведены никакие коммуникации, так что дворник не может ни зарядить телефон, ни сходить в туалет. Да и с прочими проблемами иди-обращайся в офис на Камышовую в километре ходьбы отсюда дожидаться появления мастера.
Сегодня я помогаю братьям убирать парковки и тротуары, складывать в пакеты намётанное и снятое с газонов. Хотя пространство выглядит убранным, мы скоро набиваем мешки тысячами окурков, бумажек, плёнок и аккуратными килограммами битого стекла. Иной раз встречаются загадочные находки: кинутый под куст крупный пакет тухнущих два-три дня магазинных продуктов, в котором морковь, творог, пара дынь, куриное филе и многое уже неразличимое. Додумываю, забытая ли это заначка или сам владелец исчез по пути домой. Да и был ли дом — в уединённом проём между зданиями нахожу туалет и элегантную картонную постель на просторной бетонной ступеньке.
Пока я тянусь подобрать бумажный стаканчик, незаметно подпрыгнувшая ворона хватает его клювом и взмывает на ближайший карниз, но не довольствуясь этим, слетает с ценным грузом за угол дома. Прошу прощения, невидимая судьба.
Новые знакомые спрашивают, как я здесь оказался. Я отвечаю скупо: участвовал в антивоенном митинге, задержали, дали в суде шестьдесят часов. Приехавший поглазеть на меня Денис Владимирович выражает отношение не менее кратко: «вот это попадос, конечно». Мой случай здесь в диковинку, большинство штрафников отбывают наказание за пьяные драки, мелкие кражи и — чаще прочего — неуплату алиментов. Поэтому просят рассказать поподробнее, и я дополняю, что в конце февраля отправился в переполненном задержанными автозаке в двухчасовое путешествие с площади перед Гостиным двором в Колпинское отделение, где на меня составили протокол, сфотографировали, сняли отпечатки и отпустили в ночь. Через месяц прошёл суд. Те, кого в ту ночь отправили домой, признали вину или не пришли, благоразумно получив штраф в десять-пятнадцать тысяч. Я же в суд явился, вину не признал, и вот теперь здесь. Не пьянства ради, здоровья для.
На нашем квартале время от времени отрабатывает штраф двадцатисемилетняя Ирина с короткой стрижкой под неизменной бежевой кепкой без козырька. Ира с подругой не выкупили в срок сданные в ломбард вещи, в том числе имущество родителей подруги. По обнаружении пропажи подруга свалила вину на Иру, и родители сдали её полиции. Часть из двухсот часов за кражу Ира уже отбыла в изоляторе. К черному гаражу её подвозит незнакомая женщина на белой машине. Братья через меня дознаются, мама ли это. Ира смеётся, переспрашивая: «Неужели я так молодо выгляжу?»
Логистический центр квартала — мусорная площадка с полуторным десятком баков и чёрным гаражом, к которому я много раз возвращусь в начале, конце и середине рабочего дня дожидаться Боходира, Мамура, Аваза, Ирину. Интерьер гаража составляет разнородная пожившая мебель, собранная по соседству: кресло, табуретка, советская конторка и стопка из автошин. В дальнем торце Мамур с Кушбаком складируют источники дополнительных заработков: макулатуру, алюминиевые банки и прочий цветной металл. К гаражу не подведены никакие коммуникации, так что дворник не может ни зарядить телефон, ни сходить в туалет. Да и с прочими проблемами иди-обращайся в офис на Камышовую в километре ходьбы отсюда дожидаться появления мастера.
Сегодня я помогаю братьям убирать парковки и тротуары, складывать в пакеты намётанное и снятое с газонов. Хотя пространство выглядит убранным, мы скоро набиваем мешки тысячами окурков, бумажек, плёнок и аккуратными килограммами битого стекла. Иной раз встречаются загадочные находки: кинутый под куст крупный пакет тухнущих два-три дня магазинных продуктов, в котором морковь, творог, пара дынь, куриное филе и многое уже неразличимое. Додумываю, забытая ли это заначка или сам владелец исчез по пути домой. Да и был ли дом — в уединённом проём между зданиями нахожу туалет и элегантную картонную постель на просторной бетонной ступеньке.
Пока я тянусь подобрать бумажный стаканчик, незаметно подпрыгнувшая ворона хватает его клювом и взмывает на ближайший карниз, но не довольствуясь этим, слетает с ценным грузом за угол дома. Прошу прощения, невидимая судьба.
Новые знакомые спрашивают, как я здесь оказался. Я отвечаю скупо: участвовал в антивоенном митинге, задержали, дали в суде шестьдесят часов. Приехавший поглазеть на меня Денис Владимирович выражает отношение не менее кратко: «вот это попадос, конечно». Мой случай здесь в диковинку, большинство штрафников отбывают наказание за пьяные драки, мелкие кражи и — чаще прочего — неуплату алиментов. Поэтому просят рассказать поподробнее, и я дополняю, что в конце февраля отправился в переполненном задержанными автозаке в двухчасовое путешествие с площади перед Гостиным двором в Колпинское отделение, где на меня составили протокол, сфотографировали, сняли отпечатки и отпустили в ночь. Через месяц прошёл суд. Те, кого в ту ночь отправили домой, признали вину или не пришли, благоразумно получив штраф в десять-пятнадцать тысяч. Я же в суд явился, вину не признал, и вот теперь здесь. Не пьянства ради, здоровья для.
На нашем квартале время от времени отрабатывает штраф двадцатисемилетняя Ирина с короткой стрижкой под неизменной бежевой кепкой без козырька. Ира с подругой не выкупили в срок сданные в ломбард вещи, в том числе имущество родителей подруги. По обнаружении пропажи подруга свалила вину на Иру, и родители сдали её полиции. Часть из двухсот часов за кражу Ира уже отбыла в изоляторе. К черному гаражу её подвозит незнакомая женщина на белой машине. Братья через меня дознаются, мама ли это. Ира смеётся, переспрашивая: «Неужели я так молодо выгляжу?»
1❤🔥2
В один из жарких дней нам помогает демонтажник Саня с шестьюдесятью часами за драку, подробностей которой он не уточняет. На перекуре в тени трансформаторной подстанции Саня интересуется, что будет, если перестать приходить. Порадовать нечем: работы не заменить ни штрафом, ни арестом. За прогул последуют дополнительные взыскания, а оставшиеся часы всё равно придётся оттарабанить.
В час дня наступает конец моей смены и время обеда для остальных. Боходир подбадривает: «Знаешь, Лёвка, твою оценку сегодня? Десятка! Не пятёрка, понимаешь? Десятка». Я еду домой заниматься своей обычной работой по самозанятым договорам: программировать, собирать иллюстрации и писать статьи про безкодовые технологии.
Поскольку закон не позволяет отрабатывать в день более четырёх часов, работа растягиваются на пятнадцать трудовых будней, каждый из которых окаймлён полосками дороги туда и обратно, во времени не менее широкими, чем пространственно. Местные тротуары созданы, чтобы рассекать по ним на лонгбордах. В сравнении с современными муравейниками здешние косые двадцатиэтажки девяностых с карликовыми берёзками в белых юбках выглядят куда более настоящими и живыми.
День за днём, за исключением священных воскресений, я прихожу к девяти утра по свежему асфальту Камышовой улицы к такому же чёрному, но исписанному графити, гаражу во дворе корпусов пятьдесят первого дома Комендантского проспекта. Кидаю сидящему внутри Боходиру «салом», натягиваю потрёпанную оранжевую жилетку и пупырчатые перчатки, отслаиваю из стопки чёрных пакетов четыре штуки и иду опустошать урны своего участка, высматривая на мокрых от росы газонах новые пивные бутылки, конфетные фантики, обёртки мороженого и сигаретных пачек.
Ответственность простирается на зелёные пространства вокруг небольшого стадиона и соседние с ним пёстро прорезиненные земли для спортивных, игральных и прочих отдыхательных нужд. Такие локации мы обозначаем по смыслообразующей конструкции детской площадки: Мамур с Кушбаком чистят место у «Паровоза», я собираю мусор перед «Кораблём» напротив дома на Камышовой, 42/1. Курсирая от урны к урне, краем глаза оцениваю, достаточно ли успешно атлет боксирует воздух на утреннем стадионе, выискиваю краем уха музыку в ритмичном скрипе стариков, разгоняющих кровь на общественных тренажерах. Полки скамеек служат местом дислокации отрядов беглых игрушек, а со спинок свисают оброненные панамы, банданы и шали.
Под утренним солнцем в урнах преют заботливо собранные в полиэтиленовые пакеты отходы жизнедеятельности собак вперемешку с вечерними следами распитий, запахи гниения смешивается с ароматами пива, размокшего пепла и табака. Когда я думаю, какой из обонятельных фокусов оказался за это время самым тяжёлым, я вспоминаю, как мастер направил нас забрать с соседнего квартала забытый им шланг от горелки. Для этого нужно было вытягать из длинного гаража цепочку запасных баков и поставить так, чтобы не мешать выезжающим из двора машинам. Как на зло, в самом дальнем баке остался мусор с настолько ужасным амбре, что к концу манипуляций в помещении гаража мне не хватило задержки дыхания и начало рвать. С вкладыша лежащей на земле кассеты «Тебя со мною рядом нет» сочувственно смотрит молодой Кай Метов. Название альбома зачем-то напоминает конец фильма «Русский ковчег».
Прохожие с дворниками заговаривают редко, обычно в поисках некоторого пояснения или психотерапевтической беседы. Так, во время перекура ко мне обращается семидесятилетняя пенсионерка Зоя. Ей некому пожаловаться на коммунальные платежи, и я внимательно выслушиваю рассказ о пенсионном одиночестве, жилищных тарифах и — как она это называет — «оплачиваемом фитнесе» в виде уборки университетских аудиторий. Напоследок она вспоминает, как на прогулке в берёзовом прилеске умирающий отец-ветеран попросил прощения, что не рассказывал достаточно о войне и том, какие люди на самом деле жестокие.
В час дня наступает конец моей смены и время обеда для остальных. Боходир подбадривает: «Знаешь, Лёвка, твою оценку сегодня? Десятка! Не пятёрка, понимаешь? Десятка». Я еду домой заниматься своей обычной работой по самозанятым договорам: программировать, собирать иллюстрации и писать статьи про безкодовые технологии.
Поскольку закон не позволяет отрабатывать в день более четырёх часов, работа растягиваются на пятнадцать трудовых будней, каждый из которых окаймлён полосками дороги туда и обратно, во времени не менее широкими, чем пространственно. Местные тротуары созданы, чтобы рассекать по ним на лонгбордах. В сравнении с современными муравейниками здешние косые двадцатиэтажки девяностых с карликовыми берёзками в белых юбках выглядят куда более настоящими и живыми.
День за днём, за исключением священных воскресений, я прихожу к девяти утра по свежему асфальту Камышовой улицы к такому же чёрному, но исписанному графити, гаражу во дворе корпусов пятьдесят первого дома Комендантского проспекта. Кидаю сидящему внутри Боходиру «салом», натягиваю потрёпанную оранжевую жилетку и пупырчатые перчатки, отслаиваю из стопки чёрных пакетов четыре штуки и иду опустошать урны своего участка, высматривая на мокрых от росы газонах новые пивные бутылки, конфетные фантики, обёртки мороженого и сигаретных пачек.
Ответственность простирается на зелёные пространства вокруг небольшого стадиона и соседние с ним пёстро прорезиненные земли для спортивных, игральных и прочих отдыхательных нужд. Такие локации мы обозначаем по смыслообразующей конструкции детской площадки: Мамур с Кушбаком чистят место у «Паровоза», я собираю мусор перед «Кораблём» напротив дома на Камышовой, 42/1. Курсирая от урны к урне, краем глаза оцениваю, достаточно ли успешно атлет боксирует воздух на утреннем стадионе, выискиваю краем уха музыку в ритмичном скрипе стариков, разгоняющих кровь на общественных тренажерах. Полки скамеек служат местом дислокации отрядов беглых игрушек, а со спинок свисают оброненные панамы, банданы и шали.
Под утренним солнцем в урнах преют заботливо собранные в полиэтиленовые пакеты отходы жизнедеятельности собак вперемешку с вечерними следами распитий, запахи гниения смешивается с ароматами пива, размокшего пепла и табака. Когда я думаю, какой из обонятельных фокусов оказался за это время самым тяжёлым, я вспоминаю, как мастер направил нас забрать с соседнего квартала забытый им шланг от горелки. Для этого нужно было вытягать из длинного гаража цепочку запасных баков и поставить так, чтобы не мешать выезжающим из двора машинам. Как на зло, в самом дальнем баке остался мусор с настолько ужасным амбре, что к концу манипуляций в помещении гаража мне не хватило задержки дыхания и начало рвать. С вкладыша лежащей на земле кассеты «Тебя со мною рядом нет» сочувственно смотрит молодой Кай Метов. Название альбома зачем-то напоминает конец фильма «Русский ковчег».
Прохожие с дворниками заговаривают редко, обычно в поисках некоторого пояснения или психотерапевтической беседы. Так, во время перекура ко мне обращается семидесятилетняя пенсионерка Зоя. Ей некому пожаловаться на коммунальные платежи, и я внимательно выслушиваю рассказ о пенсионном одиночестве, жилищных тарифах и — как она это называет — «оплачиваемом фитнесе» в виде уборки университетских аудиторий. Напоследок она вспоминает, как на прогулке в берёзовом прилеске умирающий отец-ветеран попросил прощения, что не рассказывал достаточно о войне и том, какие люди на самом деле жестокие.
❤🔥1
Собрав мусор в пакеты, я выставляю их на углу детской площадки, чтобы в конце недели закинуть вместе с бригадой в тракторный ковш, складирующий наши находки в местный контейнер. Убрав территорию, я возвращаюсь к гаражу и получаю «задание этого дня». На мои отработки приходится относительно редкий тип уборки общих территорий соседнего пятьдесят третьего квартала: стрижка газонов, сбор мусора и скошенной травы. Сил одного квартала для этих задач маловато, поэтому мастер привлекает в такие дни всех дворников своего участка.
День начинается со сбора у офиса на Камышовой улице. По пути я помогаю бригадиру с групповым вотсап-чатом, отправляя с его разбитого самсунга фразы вроде «Подтвердите, что все поняли Дениса Владимировича». Потом надеваю перчатки и продолжаю собирать бумажки и бутылки по пути между кварталами. Боходир разграничивает территории словесно: «это не наш мусор». Но пусть лучше мы уберём, чем будет лежать так.
Мы на месте, медленно подтягиваются остальные: Кушбак и Мамур, Охунджон, Авазбек, а также работники, в обычное время занимающиеся уборкой придомовых территорий: Наргиз в красном спортивном костюме, девятнадцатилетний Шахзод, его низенькая бабушка в косынке, и другие. Мы становимся в кружок, Андрей Иванович закатывает рукава коротковатой для него ЖКС-куртки, так что становятся видны татуировки, и рассказывает, чем мы занимаемся сегодня. Боходир потом спрашивает, люблю ли я делать наколки и на мой безоценочный ответ, что у меня их нет, добавляет: «не зря же Аллах дал людям такую красивую кожу».
Во время общих работ одни косят траву, другие собирают покос граблями в мешки и мусорные баки. На дорожках, идущих вровень с газоном, налетевшее сено собираем воздуходувкой, а где есть поребрик — веником и совком.
«А в России слушают K-Pop?» — спрашивает меня в одну из таких уборок мой напарник Шахзод. Он родом из Таджикистана, недавно поступил в московский колледж на крановщика, но родители отправили помогать до конца лета бабушке в Петербург. Говорю, что K-pop очень даже популярен, только я сам не любитель. Шахзод вежливо спрашивает, можно ли слушать музыку, и ставит на повторе какой-то басистый трек. Как и многие здесь, он незнаком с историческим Петербургом, и хочет побывать в центре во время развода мостов. Между делом, Шахзод расспрашивает о том, да о сём, показательно удивляясь многим ответам.
В другой день я тружусь с Авазбеком из Канибадама — центра региона, откуда родом Мамур и Кушбак. Авазу семнадцать, здесь трудится первый год. По окончании работ хочет поступить в военный колледж. Говорит, что нравится оружие. Я пытаюсь узнать, почему, но ему трудно объяснить по-русски. Пока мы убираем территорию, с высокоэтажных небес на газон падают россыпи новых окурков. «Авазбек, ты знаешь выражение — посыпать голову пеплом?» Аваз, улыбаясь, мотает головой.
В дни, не занятые уборкой общих территорий, мы чистим тротуары, детские площадки и парковки, увозим от подъездов холодильники, мебель, сантехнику, створки старых окон. Иногда приходят задачи по заявкам из конторы. Например, перед подъездом высотки покосилась середина лестницы. Мастер даёт указание подсыпать под неё щебень. Когда трактор приподнимает боковую часть лестницы, оказывается, что та держится на святом духе и нескольких анкерах, приваренных к полой трубе. Ясно, что щебень ничего не исправит, мы вызываем мастера взглянуть на ситуацию в разрезе. В результате возвращаем боковую группу на место и обтягиваем теперь уже два ненадёжных блока полосатой заградительной лентой.
Иногда на обратном пути я размышляю, в чём суть всего этого наказания. Больше всего оно напоминает летнюю практику в школе, когда пару недель таскаешь картонки в пункт приёма макулатуры или циклюешь парты перед покраской. Зарплата дворника — 25 тысяч. Если бы я работал здесь за зарплату, мои часы примерно соответствовали бы размеру судебного штрафа. Случай, когда извлекаешь из океана жизни столько, сколько можешь отдать сам.
День начинается со сбора у офиса на Камышовой улице. По пути я помогаю бригадиру с групповым вотсап-чатом, отправляя с его разбитого самсунга фразы вроде «Подтвердите, что все поняли Дениса Владимировича». Потом надеваю перчатки и продолжаю собирать бумажки и бутылки по пути между кварталами. Боходир разграничивает территории словесно: «это не наш мусор». Но пусть лучше мы уберём, чем будет лежать так.
Мы на месте, медленно подтягиваются остальные: Кушбак и Мамур, Охунджон, Авазбек, а также работники, в обычное время занимающиеся уборкой придомовых территорий: Наргиз в красном спортивном костюме, девятнадцатилетний Шахзод, его низенькая бабушка в косынке, и другие. Мы становимся в кружок, Андрей Иванович закатывает рукава коротковатой для него ЖКС-куртки, так что становятся видны татуировки, и рассказывает, чем мы занимаемся сегодня. Боходир потом спрашивает, люблю ли я делать наколки и на мой безоценочный ответ, что у меня их нет, добавляет: «не зря же Аллах дал людям такую красивую кожу».
Во время общих работ одни косят траву, другие собирают покос граблями в мешки и мусорные баки. На дорожках, идущих вровень с газоном, налетевшее сено собираем воздуходувкой, а где есть поребрик — веником и совком.
«А в России слушают K-Pop?» — спрашивает меня в одну из таких уборок мой напарник Шахзод. Он родом из Таджикистана, недавно поступил в московский колледж на крановщика, но родители отправили помогать до конца лета бабушке в Петербург. Говорю, что K-pop очень даже популярен, только я сам не любитель. Шахзод вежливо спрашивает, можно ли слушать музыку, и ставит на повторе какой-то басистый трек. Как и многие здесь, он незнаком с историческим Петербургом, и хочет побывать в центре во время развода мостов. Между делом, Шахзод расспрашивает о том, да о сём, показательно удивляясь многим ответам.
В другой день я тружусь с Авазбеком из Канибадама — центра региона, откуда родом Мамур и Кушбак. Авазу семнадцать, здесь трудится первый год. По окончании работ хочет поступить в военный колледж. Говорит, что нравится оружие. Я пытаюсь узнать, почему, но ему трудно объяснить по-русски. Пока мы убираем территорию, с высокоэтажных небес на газон падают россыпи новых окурков. «Авазбек, ты знаешь выражение — посыпать голову пеплом?» Аваз, улыбаясь, мотает головой.
В дни, не занятые уборкой общих территорий, мы чистим тротуары, детские площадки и парковки, увозим от подъездов холодильники, мебель, сантехнику, створки старых окон. Иногда приходят задачи по заявкам из конторы. Например, перед подъездом высотки покосилась середина лестницы. Мастер даёт указание подсыпать под неё щебень. Когда трактор приподнимает боковую часть лестницы, оказывается, что та держится на святом духе и нескольких анкерах, приваренных к полой трубе. Ясно, что щебень ничего не исправит, мы вызываем мастера взглянуть на ситуацию в разрезе. В результате возвращаем боковую группу на место и обтягиваем теперь уже два ненадёжных блока полосатой заградительной лентой.
Иногда на обратном пути я размышляю, в чём суть всего этого наказания. Больше всего оно напоминает летнюю практику в школе, когда пару недель таскаешь картонки в пункт приёма макулатуры или циклюешь парты перед покраской. Зарплата дворника — 25 тысяч. Если бы я работал здесь за зарплату, мои часы примерно соответствовали бы размеру судебного штрафа. Случай, когда извлекаешь из океана жизни столько, сколько можешь отдать сам.
❤🔥2
Узнав, что я работаю за компьютером, Боходир просит помочь с ноутбуком — его сосед Охунджон несколько месяцев назад нашёл ноутбук без зарядного устройства. Проверив батарею, я купил подходящий блок питания, и с тех пор прослыл на участке починщиком электроники, которому нужно показать неисправный телевизор или заблокированный айфон. Сколько бы я ни открещивался, что я не мастер по ремонту, поправленный ноутбук значит для моих коллег больше тысячи отговорок.
Уезжая работать на завод Хёндэ, Боходир делегирует мне фиксировать раз в полчаса как и что мы убираем. Кушбак неохотно надевает спецовку («надо»), я кидаю снимки в вотсап Баходиру, тот пересылает результаты мастеру. Сделав снимок, надеваю перчатки обратно и продолжаю трудиться обычным образом. Вот и в последний день отработок я попеременно фоткаю и подметаю то, что братья собрали щётками-швабрами на парковке перед К&Б.
Когда в перекур мы садимся на жёрдочку-ограду, я спрашиваю у братьев про планы на жизнь. Мамур отвечает, что в сентябре едет на стройку. Не умея объяснить по-русски, он подзывает меня подойти к дому напротив, где показывает, что будет заниматься укладкой кирпича. Кушбак дополняет, что Мамур будет делать шкатулку. «Шкатулку?» «Да, шкатулка». С помощью гугл-картинок я поясняю отличие между шкатулкой и штукатуркой. Уяснив разницу, Мамур улыбается и дружески похлопывает по плечу. Кушбак, замечая на экране узорчатую коробочку, до последнего считает, что я недопонял, и с удовольствием тапает в новой выдаче картинок на стоковое изображение мужчины со шпателем.
Закончив шестидесятый час, я скидываю Боходиру последние снимки, отдаю жилетку Кушбаку и прощаюсь. Мамур впервые произносит по-русски «до свидания». Отойдя с десяток метров, мы оглядываемся друг на друга, слегка киваем и машем.
В дневниковых записях я стараюсь сочинить каждому дню какое-то имя. По повязке на лбу его потом проще распомнить. Плотность заурядного действия в эти августовские дни вымещает силы на связующие смыслы. Я гляжу сквозь щели полугодового моста, и сама форма дня и есть всё его содержание, как если бы в руках рассыпалась шкатулка из камыша.
2022, Петербург
#story #ru
⬆️ Начало рассказа: https://t.me/LMTXT/466
Уезжая работать на завод Хёндэ, Боходир делегирует мне фиксировать раз в полчаса как и что мы убираем. Кушбак неохотно надевает спецовку («надо»), я кидаю снимки в вотсап Баходиру, тот пересылает результаты мастеру. Сделав снимок, надеваю перчатки обратно и продолжаю трудиться обычным образом. Вот и в последний день отработок я попеременно фоткаю и подметаю то, что братья собрали щётками-швабрами на парковке перед К&Б.
Когда в перекур мы садимся на жёрдочку-ограду, я спрашиваю у братьев про планы на жизнь. Мамур отвечает, что в сентябре едет на стройку. Не умея объяснить по-русски, он подзывает меня подойти к дому напротив, где показывает, что будет заниматься укладкой кирпича. Кушбак дополняет, что Мамур будет делать шкатулку. «Шкатулку?» «Да, шкатулка». С помощью гугл-картинок я поясняю отличие между шкатулкой и штукатуркой. Уяснив разницу, Мамур улыбается и дружески похлопывает по плечу. Кушбак, замечая на экране узорчатую коробочку, до последнего считает, что я недопонял, и с удовольствием тапает в новой выдаче картинок на стоковое изображение мужчины со шпателем.
Закончив шестидесятый час, я скидываю Боходиру последние снимки, отдаю жилетку Кушбаку и прощаюсь. Мамур впервые произносит по-русски «до свидания». Отойдя с десяток метров, мы оглядываемся друг на друга, слегка киваем и машем.
В дневниковых записях я стараюсь сочинить каждому дню какое-то имя. По повязке на лбу его потом проще распомнить. Плотность заурядного действия в эти августовские дни вымещает силы на связующие смыслы. Я гляжу сквозь щели полугодового моста, и сама форма дня и есть всё его содержание, как если бы в руках рассыпалась шкатулка из камыша.
2022, Петербург
#story #ru
⬆️ Начало рассказа: https://t.me/LMTXT/466
Telegram
LMTXT
Шкатулка из камыша
Знойным августовским днём после уборки мусора на детской площадке мы раскачиваемся в жёлтой ракушке — я, Кушбак и его старший брат, Мамур. Младший проводит виртуальную экскурсию по ютубам родных мест: рынок со сложенными на земле горками…
Знойным августовским днём после уборки мусора на детской площадке мы раскачиваемся в жёлтой ракушке — я, Кушбак и его старший брат, Мамур. Младший проводит виртуальную экскурсию по ютубам родных мест: рынок со сложенными на земле горками…
5🕊4
Воскресенье
Нет, не стихи, а стало быть, ничего,
стало быть можно. Столовая у дороги,
ни одного посетителя, разве что:
тень от большого дерева на пороге,
юбка окна, пылью шипит шоссе,
трубка звенит, оставленная на полке,
и стерегущими «с» из змеиного слова «эссе», —
облакомордые ждут очумелые волки.
Встретят и скажут: эй, выходи, воскрес,
чу-чудеса, по-поезда, и только.
Эх вы, заики-заиньки, вот же больно,
что потерял, как ключик, свой первый крест.
#poetry #ru
Нет, не стихи, а стало быть, ничего,
стало быть можно. Столовая у дороги,
ни одного посетителя, разве что:
тень от большого дерева на пороге,
юбка окна, пылью шипит шоссе,
трубка звенит, оставленная на полке,
и стерегущими «с» из змеиного слова «эссе», —
облакомордые ждут очумелые волки.
Встретят и скажут: эй, выходи, воскрес,
чу-чудеса, по-поезда, и только.
Эх вы, заики-заиньки, вот же больно,
что потерял, как ключик, свой первый крест.
#poetry #ru
🕊6