Культура, говорят, это документированная тусовка. Тогда пожалуйте-с к нам, за культурой.

Арсений Занин и Ира Дмитриева составили полный каталог андерграундного фестиваля «ЛУЧ81635», проредили его фрагментарными репортажами с показов, снабдили прямой речью зевак и энтузиастов, предварили собственными размышлениями о том, как пленка заглядывает в будущее. Опубликовано в «Искусстве кино».

Редактировал на морально-волевых, зато верстал все эти циклопические объемы со страстью диггера. Для диггеров, видимо, и предназначено: оттуда, из пост-интернет эпохи, все эти краюхи озабоченности пленочной фактурой будут казаться, вероятно, милыми, нежными.

«Лесоруб»!
Маша Чёрная!!
«Укрытие»!!!

Мощь.

Сижу у памятника Горькому. Напротив Белорусского вокзала.

Использую его как укрытие — от солнца, ветра, от фрустрации, от усталости. От невозможности уравновесить реальность, как автор одноименного фильма, который покажут на «Послании к человеку» (и который я ценю, очень, как ценю режиссёра).

Развернули от прибывающих Горького, в руках бередящего шляпу, на макушке таскающего голубей, а запрос на статуарность, обозначенность — лозунговую — своей вненаходимости есть у меня.

Не вмещаю в себя объемы — информации, работы, волнений, предвкушений встреч и неприязни к социальным контактам. Отпуск сорвался через пару часов после начала.

В полемичном фильме Родриго Сорогойена «Любовь моя», который сегодня увидел на пресс-показе (из Канн кино привезли A-One), есть мотив, попадающий в такое мое настроение.

Герой-режиссер в исполнении Хавьера Бардема отбрехивается от слухов о своем склочном характере на ужине с актерами: дескать, не я тогда, автор-дебютант, схватил за грудки французского кассового лицедея, а он меня. Ну я и лбом размахнулся. «Превратил в "Человека-слона"»

Это не только и не столько об управлении гневом, сколько об исчерпанности словарного запаса. Невозможность этой исчерпанности нам диктует т.н. «пи-си» — адепты политической корректности.

Александр Тимофеевский еще в 1990-е писал о том, что Линч в образе Джона Меррика, того самого «Человека-слона», воплотил нечто большее, чем тривиальное застревание между двумя ярмарками, цирковой и светской. Он уловил потребность меньшинства укорениться и, чем черт не шутит, помереть в среде пусть лицемерной, пусть объективирующей, но обволакивающей внешним (и пусть мнимым!) комфортом. Цветы от королевы Виктории доставлены на фуршет, значит, по крайней мере, ритуальная часть соблюдена и вернуться можно не в клетку, как после выхода в цирке, но в бархатную постель. Принимать горизонтальное положение, как вы вероятно помните, Меррику нельзя было, но втайне хотелось. Придти к Богу хотелось, к покою.

Выходит, эксплуатация твоего уродства (буквально понимать не рекомендую) европейской деликатностью и политкорректностью не «особливо чванлива», а гуманна.

Выходит, метафора «превратил в "Человека-слона"» настолько диалектична, что бить желательно дважды. С размаху.

Про превращение дисфункциональной семьи, страны Испании, медиума кино в области преломления европейской модели политкорректности, её с непривычки тоскливого гуманизма — фильм Сорогойена.

Про «Человека-слона», который на глазах стороннего наблюдателя хочет себя воспроизвести настолько, чтобы разомлеть, стереться, исчезнуть — я.

Вот такой продуктивный наш разговор с Ириной Бузиной, Марусей Сыроечковской, Яной Исаенко о программе «Манифест.док».

Об ограничительных линиях в документалистике, о разбежкинском методе (дойдет дело до моего черновика о его состоянии на 2026-й), о практических нырках в пять документальных традиций, которые будут изучаться в рамках курса.

Читайте. Заг совсем-совсем не случайный.

В национальном конкурсе фестиваля «Послание к человеку» пройдет премьера «Укрытия» Никиты Карцева — единовременно киноэссе, структурного фильма и попытки задокументировать «бесконечную стройку», в которую превращается окружающая действительность. Публикуем первый трейлер картины и прямую речь ее автора.

Беседа о русском репертуаре

Слушайте, а помните где-то в Москве ещё жил Лев Рубинштейн, и, казалось, что ещё и завтра, и послезавтра «можно попробовать быть взрослыми, наконец», что «никогда не поздно перестараться детству», но теперь всё, от галерей до окурков, делится даже не на хорошее и плохое, а на проявленное и внехудожественное?

Просто нелепым становится тянуть в разговоре слово «репертуар», это что-то из вокабуляра кроманьонцев, а раньше не тянули, потому что мысленно бросали поперек границы между 23-м и 24-м февраля и наблюдали, фантомно опять же, гильотинирование, а половинку, треть, фрактал действия по умолчанию относили ко внесценическим.

Зато теперь все сцена и ничто — репертуар, а дорога к храму вымощена крупностями без содержания.

В рамках фестиваля КАРО/Арт 17 октября представлю и обсужу со зрителями «Песни джиннов» — лучший фильм Романа Михайлова.

Непроницаемый, киногеничный, загадочный, интересный.

Билеты пока есть.