Между пальцами, печатающими год назад дурной сон, по сюжету которого в России остался последний белоснежный ПНД и тот — для Р. Михайлова,
и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит»
один локтевой сустав.
Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество.
«Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой».
И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой.
Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны.
На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты.
Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками.
А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы.
Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан.
Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка.
Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы.
Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно».
Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть.
И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.
и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит»
один локтевой сустав.
Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество.
«Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой».
И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой.
Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны.
На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты.
Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками.
А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы.
Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан.
Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка.
Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы.
Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно».
Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть.
И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.
❤12
Ивангай снял первое видео в 10-м классе. Певец Шарлотт полюбил историю, посмотрев «Властелин колец» в младшей школе. Бог создал венец творения аж на 7-й день.
А яблоко, которое упало на голову Ньютону, братья Кравчуки догрызли вот только что.
(Не смотрел «Коммерсанта» потому что едва ли не все знакомые, чьему мнению я доверяю, разглядели там романтизацию тюрьмы, а я скучаю по однокласснику, который «претендует на звание» самого молодого человека в России, получившего пожизненный срок)
Скрин из экстремистской соцсети
А яблоко, которое упало на голову Ньютону, братья Кравчуки догрызли вот только что.
(Не смотрел «Коммерсанта» потому что едва ли не все знакомые, чьему мнению я доверяю, разглядели там романтизацию тюрьмы, а я скучаю по однокласснику, который «претендует на звание» самого молодого человека в России, получившего пожизненный срок)
Скрин из экстремистской соцсети
❤20
Двадцатые светлеют, иноагент Быков смурнеет, город уже не столько Китай-, сколько -сад.
Колонка гражданина писателя заставила поделиться этим фрагментом — где зумеры, да, и с фоном в виде/роли полиции могут быть подлинными. Жить, бесстрастно игнорировать чужими бинокулярами спертый воздух. Дышать.
Фильм покажут на Бите, т.н. «нефоры» покажутся если и чужеродными, то как мыши гора. Спасибо Юлии Гуськовой за фрагмент и трогательный комментарий.
Пусть молодость говорит за себя.
Колонка гражданина писателя заставила поделиться этим фрагментом — где зумеры, да, и с фоном в виде/роли полиции могут быть подлинными. Жить, бесстрастно игнорировать чужими бинокулярами спертый воздух. Дышать.
Фильм покажут на Бите, т.н. «нефоры» покажутся если и чужеродными, то как мыши гора. Спасибо Юлии Гуськовой за фрагмент и трогательный комментарий.
Пусть молодость говорит за себя.
❤13
Захотел подробнее написать про «Маленькую частную собственность» Наташи Лютик. Фильм покажут на Beat, с кем-то сверимся может.
Когда смотрел картину, чувствовал как на грудь вернулся комар, которого я оттуда смахнул лет двадцать назад в СНТ Тыла-Ю.
Это на первом же кадре: горит дом, фурычит брандспойт, приталенное дымом изображение не отпускает камеру-зеваку. Катастрофу не персонифицировать, никаких погорельцев не покажут. Перед нами — один конкретный частный катаклизм и сразу все пепелища разом, всегда.
Потом изображение выгорает до черного экрана. Потом из-под него начинает прорываться шипение магнитной ленты. Её режиссер нашла на питерском Удельном рынке. На записи — признание в любви, простуженное смышлеными неточностями, которые говорящему позволяет расстояние между адресантом и адресатом, Новым временем и постгуманизмом. Речь анонимна, потому что, как и пламя, коллективизированна. В этом случае — Вавилонской, по Борхесу, библиотекой любовных писем. Где случайная валентинка погребена под мириадами других, где все эти мириады дружно уживаются внутри неё одной.
А этот обрывок чей-то памяти Наташа то и дело прерывает беззвучными статичным кадрами. Иногда холмов и беседок, иногда крепостных стен, чаще — руин. При попытке описать эти картинки встречаешь сопротивление: смыкают щиты расплывчатость, барахлящая глубина резкости изображения, плотный — точно муаровый — зазор между означаемым и означающим. Вот, скажем, городу, снизу вверх умерщвленному сумраком, нечем обогатить взгляд. И типовая европейская архитектура, в советской коллективной памяти так и не найдя застройщика, таки образуется в город N. Эта вот N — сразу и вотермарка, удостоверяющая эксклюзивность вида, и метка универсальной захолустности.
Собственность, выходит, оставаясь частной — мельчает.
Выходит комар из Тыла-Ю — моя маленькая частная собственность. А я его. Продолжу смахивать его, одного и того же, всю жизнь. Надеюсь, моя кровь на его хоботке всегда смешивается ещё с чьей-то.
Может, с твоей? И мы тоже будем друг для друга маленькими частными собственностями.
Когда смотрел картину, чувствовал как на грудь вернулся комар, которого я оттуда смахнул лет двадцать назад в СНТ Тыла-Ю.
Это на первом же кадре: горит дом, фурычит брандспойт, приталенное дымом изображение не отпускает камеру-зеваку. Катастрофу не персонифицировать, никаких погорельцев не покажут. Перед нами — один конкретный частный катаклизм и сразу все пепелища разом, всегда.
Потом изображение выгорает до черного экрана. Потом из-под него начинает прорываться шипение магнитной ленты. Её режиссер нашла на питерском Удельном рынке. На записи — признание в любви, простуженное смышлеными неточностями, которые говорящему позволяет расстояние между адресантом и адресатом, Новым временем и постгуманизмом. Речь анонимна, потому что, как и пламя, коллективизированна. В этом случае — Вавилонской, по Борхесу, библиотекой любовных писем. Где случайная валентинка погребена под мириадами других, где все эти мириады дружно уживаются внутри неё одной.
А этот обрывок чей-то памяти Наташа то и дело прерывает беззвучными статичным кадрами. Иногда холмов и беседок, иногда крепостных стен, чаще — руин. При попытке описать эти картинки встречаешь сопротивление: смыкают щиты расплывчатость, барахлящая глубина резкости изображения, плотный — точно муаровый — зазор между означаемым и означающим. Вот, скажем, городу, снизу вверх умерщвленному сумраком, нечем обогатить взгляд. И типовая европейская архитектура, в советской коллективной памяти так и не найдя застройщика, таки образуется в город N. Эта вот N — сразу и вотермарка, удостоверяющая эксклюзивность вида, и метка универсальной захолустности.
Собственность, выходит, оставаясь частной — мельчает.
Выходит комар из Тыла-Ю — моя маленькая частная собственность. А я его. Продолжу смахивать его, одного и того же, всю жизнь. Надеюсь, моя кровь на его хоботке всегда смешивается ещё с чьей-то.
Может, с твоей? И мы тоже будем друг для друга маленькими частными собственностями.
❤17🔥3🥰2
День Победы вот такой будет.
Билетов не стало мгновенно, помянем. Но ещё можно зарегаться на обсуждение «Емельяненко» с Валерией Гайей Германикой в «Зотове». И вашим покорным слугой в кач-ве модератора.
К слову, кино такого рода, что любой последующий паблик/криво/смол-ток продолжает макрокосм фильма. Оно, может, и страшно, учитывая характер происходящего на экране, но неизменно эффектно и значимо. У «Емельяненко» на роду написан статус мультимедийного проекта, влезающего в обиход того таймлайна, в котором некто вернулся в прошлое и заколол копьем изобретателя интернета.
Там и сям отбирая доки в текущем сезоне, могу только пролепетать, что выход этой картины в прокат — одно из важнейших культурных событий в Россиюшке-2026. Подробнее тут писал про фильм (а здесь — про порвавшую меня на лоскуты «Машеньку»).
Билетов не стало мгновенно, помянем. Но ещё можно зарегаться на обсуждение «Емельяненко» с Валерией Гайей Германикой в «Зотове». И вашим покорным слугой в кач-ве модератора.
К слову, кино такого рода, что любой последующий паблик/криво/смол-ток продолжает макрокосм фильма. Оно, может, и страшно, учитывая характер происходящего на экране, но неизменно эффектно и значимо. У «Емельяненко» на роду написан статус мультимедийного проекта, влезающего в обиход того таймлайна, в котором некто вернулся в прошлое и заколол копьем изобретателя интернета.
Там и сям отбирая доки в текущем сезоне, могу только пролепетать, что выход этой картины в прокат — одно из важнейших культурных событий в Россиюшке-2026. Подробнее тут писал про фильм (а здесь — про порвавшую меня на лоскуты «Машеньку»).
❤13👍7
Неделя нерусских названий.
— Хоррор «Хокум» уютен как одинокий сон на двухспальной кровати в honeymoon room.
— «Шурале» Алины Насибуллиной в неудачных местах похоже на кино Романа Михайлова, в удачных — на фильмы Игоря Поплаухина. Как минимум запоминающейся картина становится, когда главная героиня в остервенелом припадке припадает к земле телом — и языком;
— «На гребне волны» все еще самый тактильный боевик 1990-х: серфинг здесь снимается как hard-boiled перестрелка, пешие погони — как обуздание морской стихии волнорезами.
— «Патэма наоборот» оказывается удивительно эмпатичным аниме, ковыряющим вестибулярный аппарат.
— Хоррор «Хокум» уютен как одинокий сон на двухспальной кровати в honeymoon room.
— «Шурале» Алины Насибуллиной в неудачных местах похоже на кино Романа Михайлова, в удачных — на фильмы Игоря Поплаухина. Как минимум запоминающейся картина становится, когда главная героиня в остервенелом припадке припадает к земле телом — и языком;
— «На гребне волны» все еще самый тактильный боевик 1990-х: серфинг здесь снимается как hard-boiled перестрелка, пешие погони — как обуздание морской стихии волнорезами.
— «Патэма наоборот» оказывается удивительно эмпатичным аниме, ковыряющим вестибулярный аппарат.
🔥3❤1
Forwarded from Ударение на И
Мы живем в таймлайне где учитель из Карабаша с (почти) потерянной статуэткой в немецком аэропорту прыгает на Сокурова и пытается его отменить.
❤8💩1
Ударение на И
Мы живем в таймлайне где учитель из Карабаша с (почти) потерянной статуэткой в немецком аэропорту прыгает на Сокурова и пытается его отменить.
Глядел сперва на этих младо-пикетчиков с Венецианской биеннале как 15-летний Маяковский смотрел на неизвестную вывеску из окошка камеры №103 Бутырской тюрьмы. Буквы вдохновляли, но куда они вставляются и что рекламируют поэт не понимал.
Вот и все эти люди сойдут, мне казалось, за сырье для иронических комментариев в духе Алексея Шамутило. Надо только вычесть из их, пикетчиков, содержания, которое ты не можешь ухватить (потому что в камере заперт, йоу), все эти отдельные благоглупости. Смешные.
Но, фак, как же надоело мыслить человека «ОТДЕЛЬНОСТЯМИ».
И Саша Скочиленко, подписывающаяся под баном Сокурова, который за неё и в прессе, и в высоких кабинетах заступался — это несмешно. И дурацкая как жизнь в киновселенной Марвел внешность Чичваркина (иноагент), распластавшаяся выбоиной в фоне российского павильона — это несмешно. Рослый подросток, случайно — с ровно нулем хороших кадров — выигравший «Оскар» и право участвовать в коллективной травле — это несмешно. ЭмСи, после 25 лет сонграйтинга рифмующий на глаголы дисс на целую страну, аватаром которой удобства ради посчитал другого репера-наркомана, — это несмешно.
Частности имеют смысл в искусстве, собираясь во всякие возможные манифесты футуризма или прямого действия. А сюда писать об этих вещах и людях, состоящих из сплошных отдельностей, я больше не могу и не хочу. Голова, если и пролезает сквозь прутья зарешеченного окна, не резиновая. Шея болит.
А потом выходишь Маяковским на волю и буквы то, оказывается, все это время складывались в вывеску гробовщика.
Вот и все эти люди сойдут, мне казалось, за сырье для иронических комментариев в духе Алексея Шамутило. Надо только вычесть из их, пикетчиков, содержания, которое ты не можешь ухватить (потому что в камере заперт, йоу), все эти отдельные благоглупости. Смешные.
Но, фак, как же надоело мыслить человека «ОТДЕЛЬНОСТЯМИ».
И Саша Скочиленко, подписывающаяся под баном Сокурова, который за неё и в прессе, и в высоких кабинетах заступался — это несмешно. И дурацкая как жизнь в киновселенной Марвел внешность Чичваркина (иноагент), распластавшаяся выбоиной в фоне российского павильона — это несмешно. Рослый подросток, случайно — с ровно нулем хороших кадров — выигравший «Оскар» и право участвовать в коллективной травле — это несмешно. ЭмСи, после 25 лет сонграйтинга рифмующий на глаголы дисс на целую страну, аватаром которой удобства ради посчитал другого репера-наркомана, — это несмешно.
Частности имеют смысл в искусстве, собираясь во всякие возможные манифесты футуризма или прямого действия. А сюда писать об этих вещах и людях, состоящих из сплошных отдельностей, я больше не могу и не хочу. Голова, если и пролезает сквозь прутья зарешеченного окна, не резиновая. Шея болит.
А потом выходишь Маяковским на волю и буквы то, оказывается, все это время складывались в вывеску гробовщика.
👍10💯7🙈4👎2❤1🙏1👌1💔1
Серёжа Кулешов доисследовал как Бертолуччи в своем кино «стратегически использует курсив» и ищет разбросанные по залу в «Москино Салют» ушки, чтобы туда ввернуть истину.
Билеты на этот вечер.
Билеты на этот вечер.
❤7
Forwarded from VERETENO | Кинокомпания
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
❤10🔥2
Forwarded from VERETENO | Кинокомпания
Как меняется образ героини на протяжении фильма, крупные планы и ее одежда, насколько герметичен мир виллы, где пересекается прошлое и настоящее, и в ком можно найти альтер-эго самого Бертоллучи.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤9🔥3
Forwarded from Искусство кино
Сегодня хотим напомнить о нашем специальном проекте «(НЕ)НАСИЛИЕ» (2023).
Внутри — материалы о войне и о том, что приходит за ней. О травмах, о репрессивной обыденности, о попытках осмыслить эти процессы с помощью литературы, театра, кинематографа.
Хотим еще раз поблагодарить всех авторов, принявших участие в спецпроекте, и призвать вас вернуться к этим текстам.
▫️Павел Басинский — о философии Льва Толстого непротивления злу насилием, чьи истоки берут начало в раннем детстве;
▫️Экскурс Виктора Филимонова в методы репрезентации предвоенного, военного и поствоенного насилия на отечественном экране;
▫️Взгляд Нины Цыркун в «сердце тьмы» и рассказ о том, как голливудские режиссеры обнажали симптомы ПТСР в фильмах о боевых действиях во Вьетнаме, Ираке, Персидском заливе;
▫️Размышления Ирины Марголиной о вечной прогулке подростков советского кино, их настоящем продолженном времени и непреднамеренных рифмах с американскими ровесниками;
▫️Рассказ Кристины Матвиенко о том, как психодрама и перформативные практики позволяют авторам внедрять зрителя в процесс обнажения и зализывания ран;
▫️Попытка Сергея Кулешова собрать коллективный портрет героини, очутившейся внутри посттравматического пространства;
▫️Рассуждения Никита Гринькова о современных войнах, которые мы все чаще наблюдаем через объективы камер беспилотников.
Внутри — материалы о войне и о том, что приходит за ней. О травмах, о репрессивной обыденности, о попытках осмыслить эти процессы с помощью литературы, театра, кинематографа.
Хотим еще раз поблагодарить всех авторов, принявших участие в спецпроекте, и призвать вас вернуться к этим текстам.
▫️Павел Басинский — о философии Льва Толстого непротивления злу насилием, чьи истоки берут начало в раннем детстве;
▫️Экскурс Виктора Филимонова в методы репрезентации предвоенного, военного и поствоенного насилия на отечественном экране;
▫️Взгляд Нины Цыркун в «сердце тьмы» и рассказ о том, как голливудские режиссеры обнажали симптомы ПТСР в фильмах о боевых действиях во Вьетнаме, Ираке, Персидском заливе;
▫️Размышления Ирины Марголиной о вечной прогулке подростков советского кино, их настоящем продолженном времени и непреднамеренных рифмах с американскими ровесниками;
▫️Рассказ Кристины Матвиенко о том, как психодрама и перформативные практики позволяют авторам внедрять зрителя в процесс обнажения и зализывания ран;
▫️Попытка Сергея Кулешова собрать коллективный портрет героини, очутившейся внутри посттравматического пространства;
▫️Рассуждения Никита Гринькова о современных войнах, которые мы все чаще наблюдаем через объективы камер беспилотников.
ИК
(НЕ)НАСИЛИЕ: СПЕЦИАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ ЖУРНАЛА «ИСКУССТВО КИНО»
Война и «мир» угнетенных. Дети и женщины под угрозой. Театральный опыт травмы. Реконструкция убийственных событий. Смерть, дроны и видео. Репрессивная обыденность. СССР, Россия и Америка.Мы начинаем проект (НЕ)НАСИЛИЕ. Нас ждут — в регулярном режиме — материалы…
❤7🙏3
Сегодня любую культурную инициативу, соединяющую нас с внешним миром (на правах не экспансии, а дипломатии), можно объявлять частью проекта (ВНЕ)НАСИЛИЕ.
Фредерик Джеймисон не приедет в Шанинку, чтобы прочитать семинар о французской послевоенной мысли. Но расшифровки аналогичного цикла, прошедшего в Дьюке, печатает Ad Marginem.
Рэйчел Сеннотт не пройдёт по Сенной с сумочкой от Марка Джейкобса. Но по всей России покажут док Софии Копполы про модельера.
Джереми Деллер не приедет на Пушкинскую площадь с реэнактментом. Зато Охад Наарин не постесняется принести в театр Ермоловой антимилитаристскую «Хору».
(Вне)насильственное сопротивление изоляции, пассивности и деградации, увы, диктует свои ограничения. Скажем, движимые гуманитарным импульсом кураторы/художники/посредники учатся глупо выглядеть, прозорливо надергивая в презентации слайды со словами о «мягкой силе» и «важности культурного обмена».
Не самая высокая цена за то, что нас на биеннале до сих пор не представляет Венцеслав Венгржановский.
С Днём Победы. И (Вне)насилия.
Фредерик Джеймисон не приедет в Шанинку, чтобы прочитать семинар о французской послевоенной мысли. Но расшифровки аналогичного цикла, прошедшего в Дьюке, печатает Ad Marginem.
Рэйчел Сеннотт не пройдёт по Сенной с сумочкой от Марка Джейкобса. Но по всей России покажут док Софии Копполы про модельера.
Джереми Деллер не приедет на Пушкинскую площадь с реэнактментом. Зато Охад Наарин не постесняется принести в театр Ермоловой антимилитаристскую «Хору».
(Вне)насильственное сопротивление изоляции, пассивности и деградации, увы, диктует свои ограничения. Скажем, движимые гуманитарным импульсом кураторы/художники/посредники учатся глупо выглядеть, прозорливо надергивая в презентации слайды со словами о «мягкой силе» и «важности культурного обмена».
Не самая высокая цена за то, что нас на биеннале до сих пор не представляет Венцеслав Венгржановский.
С Днём Победы. И (Вне)насилия.
❤12
Сегодня день рождения Этторе Скола, чьи фильмы я вспоминаю, когда становится холодно жить.
В его картинах, сшитых из бесконечных танца, пластики, глазастых пространств, есть подтверждение истине, которая меня недавно подкараулила.
Вот она: любовь не терпит преследований, она ценит, когда ты живешь жизнь и, тихо-мерно, выключаешь за кем-то оставленный в веренице комнат, домов, номеров отелей свет. Просто идешь за кем-то/чем-то, что не отбрасывает тень на твою свободу, и щелкаешь выключателями. То же касается и творчества, которое нельзя сознательно лишать источников света — и полезно оставлять со мраком наедине.
Посмотрите «Бал» или «Отвратительные, грязные, злые». Чем громче названия сваливаются в крайность, тем явственнее доброта душевная этих местами вычурных фильмов-общежитий.
В его картинах, сшитых из бесконечных танца, пластики, глазастых пространств, есть подтверждение истине, которая меня недавно подкараулила.
Вот она: любовь не терпит преследований, она ценит, когда ты живешь жизнь и, тихо-мерно, выключаешь за кем-то оставленный в веренице комнат, домов, номеров отелей свет. Просто идешь за кем-то/чем-то, что не отбрасывает тень на твою свободу, и щелкаешь выключателями. То же касается и творчества, которое нельзя сознательно лишать источников света — и полезно оставлять со мраком наедине.
Посмотрите «Бал» или «Отвратительные, грязные, злые». Чем громче названия сваливаются в крайность, тем явственнее доброта душевная этих местами вычурных фильмов-общежитий.
🔥11❤5
Короткий сон после пересмотра фильма Ларса фон Триера «Идиоты». Все совпадения с реальностью случайны, значит могут и быть. Имена выдуманы.
Прожить какую-никакую жизнь — и не подпустить к себе ни одного здорового человека. Это надо уметь заранее, это надо постфактум очень удивится вопросу: а сам то?
Мои сны кафкианские, лабиринтообразные потому что они вечно посередине ситуации расщепления на мужское и женское. Выбирать сноровисто — или истерично поддаваться? Решать, кому причинить боль на дистанции взаимопомощи, — или отказать себе в субъектности, когда на рельсах подпрыгивает слово обстоятельство, распадаясь на слоги?
Вот сидит Андрей на южном вокзале. С герлфренд без лица, с багажом без конца. Мы смотрим друг на друга, признавши ровно наполовину. Я — до кадров с буллингом, подъебами, его спесивостью; он — до ЗТМ между эпизодами, в котором я умудрился увести у него девушку. Жмем руки где-то посередине — между тем, как он попытается её, девушку, трахнуть, едва мы с ней расстанемся, и тем, как я возьму в метро за руку его лучшую с самого их детства подругу. Андрей победил, потому что в моем сне узнал, куда ему ехать, а я нет.
Потом — Лика. Косая сажень в кишкообразном переходе между путями и направлениями. Тут впервые понимаю, что точно не в аэропорту, радуюсь, что Лика заболтает насмерть отбытие моего поезда. Она вот живет в одном из городов-спутников Сочи по соседству с Симой, Асей и другими именами, которые мне ни о чем не говорят. У неё есть какое-то свое тихое счастье, но мне некогда ему радоваться — я уже бизнес-леди, отвечающая кивком: «да, моя выставка в Минкульте, я придумала». Воображения хватило себя одеть в бежевый пиджак Эммы Стоун из «Видов доброты», но почему то не достало, когда поднялся выпирающий, похожий на наконечник бейсбольной биты подбородок Лики. Он получился приметой не вымысла, а её биографии, из которой осталась только моя оторопь, когда на мой позднешкольный ДР она подарила украденный в магазине «Пятерочка» «Киндер». Ну и я хорош: за пару лет до этого украл из детского своего опыта пару готовых решений, когда надо было Лику убедить в том, что не стоило изрезать ножницами руку до кости в ответ на её опекуншу-изверга. И не изверга вовсе, я так и не понял ведь — до того момента, как во сне разошлись, — что собеседница глухая сирота. И счастью нельзя оставаться тихим, если его нужно услышать. А я просто перестал когда-то отвечать.
Ввалился в поезд. Нулевой ряд, нулевое место: Эмма Стоун стоит в центре вагона и надеется, что кто-то сойдет. Ехать до выставки в Минкульте почему то 54 минуты, за которые нужно принять почему то общий душ. Зачем все мужики в синих бескозырках лезут там мне в пах, если мне хватило терпения дослушать Лику? Я же хорошая, как тот, кому снюсь, был хорош, когда высадил человека, которого любил очень, с подхваченной на море кишечной инфекцией на другом южном вокзале. Вышел с ней, не позволив ехать в аэропорт на полу элки, запруженной торговками и мужиками в хаки. Посадил в такси: ведь в машине блюют только те, кому ты недодал заботы и внимания? Упс. Прислонись к обвитому плющом балкону на сочинском вокзале, скоро поезд до А., человек долетит до М., ты так и не поймешь…
Сон кончился. Я не доехал(а) до Минкульта, дошел до сигареты. Но от зеркала в ванной, на котором написано тушью «Серёжа, я люблю тебя», до забычкованной лестничной клетки продолжается экспозиция мною обиженных и задетых. Что ещё хуже — забытых.
Сны люблю записывать. В пересказе только обычно теряются эпилоги, когда молишь 6 am: «убей меня». За то, что в чужом нездоровье подозревал всю жизнь собственное. Пора научиться отличать одно от другого: я не калека, а трус, играющий идиота. Которому не хватило смелости признаться в том, что жить идиотом, жить по инерции, позволять чему-то случаться — не фатум, а выбор. Выбор, с которым больше не можно сосуществовать.
Прожить какую-никакую жизнь — и не подпустить к себе ни одного здорового человека. Это надо уметь заранее, это надо постфактум очень удивится вопросу: а сам то?
Мои сны кафкианские, лабиринтообразные потому что они вечно посередине ситуации расщепления на мужское и женское. Выбирать сноровисто — или истерично поддаваться? Решать, кому причинить боль на дистанции взаимопомощи, — или отказать себе в субъектности, когда на рельсах подпрыгивает слово обстоятельство, распадаясь на слоги?
Вот сидит Андрей на южном вокзале. С герлфренд без лица, с багажом без конца. Мы смотрим друг на друга, признавши ровно наполовину. Я — до кадров с буллингом, подъебами, его спесивостью; он — до ЗТМ между эпизодами, в котором я умудрился увести у него девушку. Жмем руки где-то посередине — между тем, как он попытается её, девушку, трахнуть, едва мы с ней расстанемся, и тем, как я возьму в метро за руку его лучшую с самого их детства подругу. Андрей победил, потому что в моем сне узнал, куда ему ехать, а я нет.
Потом — Лика. Косая сажень в кишкообразном переходе между путями и направлениями. Тут впервые понимаю, что точно не в аэропорту, радуюсь, что Лика заболтает насмерть отбытие моего поезда. Она вот живет в одном из городов-спутников Сочи по соседству с Симой, Асей и другими именами, которые мне ни о чем не говорят. У неё есть какое-то свое тихое счастье, но мне некогда ему радоваться — я уже бизнес-леди, отвечающая кивком: «да, моя выставка в Минкульте, я придумала». Воображения хватило себя одеть в бежевый пиджак Эммы Стоун из «Видов доброты», но почему то не достало, когда поднялся выпирающий, похожий на наконечник бейсбольной биты подбородок Лики. Он получился приметой не вымысла, а её биографии, из которой осталась только моя оторопь, когда на мой позднешкольный ДР она подарила украденный в магазине «Пятерочка» «Киндер». Ну и я хорош: за пару лет до этого украл из детского своего опыта пару готовых решений, когда надо было Лику убедить в том, что не стоило изрезать ножницами руку до кости в ответ на её опекуншу-изверга. И не изверга вовсе, я так и не понял ведь — до того момента, как во сне разошлись, — что собеседница глухая сирота. И счастью нельзя оставаться тихим, если его нужно услышать. А я просто перестал когда-то отвечать.
Ввалился в поезд. Нулевой ряд, нулевое место: Эмма Стоун стоит в центре вагона и надеется, что кто-то сойдет. Ехать до выставки в Минкульте почему то 54 минуты, за которые нужно принять почему то общий душ. Зачем все мужики в синих бескозырках лезут там мне в пах, если мне хватило терпения дослушать Лику? Я же хорошая, как тот, кому снюсь, был хорош, когда высадил человека, которого любил очень, с подхваченной на море кишечной инфекцией на другом южном вокзале. Вышел с ней, не позволив ехать в аэропорт на полу элки, запруженной торговками и мужиками в хаки. Посадил в такси: ведь в машине блюют только те, кому ты недодал заботы и внимания? Упс. Прислонись к обвитому плющом балкону на сочинском вокзале, скоро поезд до А., человек долетит до М., ты так и не поймешь…
Сон кончился. Я не доехал(а) до Минкульта, дошел до сигареты. Но от зеркала в ванной, на котором написано тушью «Серёжа, я люблю тебя», до забычкованной лестничной клетки продолжается экспозиция мною обиженных и задетых. Что ещё хуже — забытых.
Сны люблю записывать. В пересказе только обычно теряются эпилоги, когда молишь 6 am: «убей меня». За то, что в чужом нездоровье подозревал всю жизнь собственное. Пора научиться отличать одно от другого: я не калека, а трус, играющий идиота. Которому не хватило смелости признаться в том, что жить идиотом, жить по инерции, позволять чему-то случаться — не фатум, а выбор. Выбор, с которым больше не можно сосуществовать.
❤6👍4💔1
Прочитал на прошлой неделе несколько относительно недавних книг про кино. Не люблю отнимать у жизни время на тик-токи с рекламой LitEnergy и биографии советских маршалов, но вот взбрело в голову…
Одна книга скучная, потому что халтурная, написанная будто бромансом двачера и албанской нейросети, живой труп из обрезков википедийных статей. Это книга про голливудского актера.
Другая скучная, потому что старательная, обилие цитат не дает право на фризы и ошибки, анализ затонирован киноведческими придаточными. Это книга про киноязык.
Речь, конечно же, не про переводную лит-ру, а про русскую.
Я понял, что конкретности предпочитаю точность, внятности — ясность. И уж лучше условный Олег Ковалов сломает текст посередине первого предложения, чем я буду сидеть в содержимом пакета с пакетами.
Напишите, плиз, как вы определяете какая книга про кино хороша, а какая не очень.
Одна книга скучная, потому что халтурная, написанная будто бромансом двачера и албанской нейросети, живой труп из обрезков википедийных статей. Это книга про голливудского актера.
Другая скучная, потому что старательная, обилие цитат не дает право на фризы и ошибки, анализ затонирован киноведческими придаточными. Это книга про киноязык.
Речь, конечно же, не про переводную лит-ру, а про русскую.
Я понял, что конкретности предпочитаю точность, внятности — ясность. И уж лучше условный Олег Ковалов сломает текст посередине первого предложения, чем я буду сидеть в содержимом пакета с пакетами.
Напишите, плиз, как вы определяете какая книга про кино хороша, а какая не очень.
❤10