Получается, «Питер FM» снова пустят в кино летом. Опять придется пересматривать — и болеть душой по дням, которые помнишь еле-еле (мне 8, кажется, было, когда Максим не встретил Машу).
Вспомнил вот этот небольшой текст, написанный для сборного материала «Кинопоиска».
Вспомнил вот этот небольшой текст, написанный для сборного материала «Кинопоиска».
«Питер FM» — кино, которое нельзя не любить, невозможно не уважать. И обязательно придавать сомнению.
А было ли это всё? Витальность, тяжки не взатяг, искренность, пьяный Краско, трезвый Каменноостровский? Мансарды, глотающие солнечный свет? Ханыга Машков, клянчащий у девушки номер, но не пугающий, безопасный? Легитимация Ее Воздушества мелодрамы через музыку «Аквариума», цитирование живописи передвижников, отсылки к «Строгому юноше» Роома?
Резвые проезды камеры по Петроградской стороне, зумы на рекламу «Мегафона», голландские углы в арках — мы, кажется, лишись такого зрения. Оно требует от времени медлительности, чтобы импульсы и рывки человека ощущались основательными. Мы живем слишком быстро, чтобы воспринимать не прозу, но поэзию клипового монтажа. Поэтому столь осязаемый «Питер FM» понимаем, только опаздывая на свидания. Сегодня, зайдя в радиостудию, мы слишком поздно заметим комнатную черепашку. На своей подошве.
Что-то еще есть, осталось: недобитые «дворники и сторожа», рейвы на питерских крышах, кришнаиты, дилемма «уехать-остаться», химтрейлы. Не знаю, куда теперь самолеты несут российских архитекторов, но некоторые, уверен, по-прежнему влюбляются в дом Капустина (уже отреставрированный) и тащат домой дорожные знаки. Хотя по тормозам здесь уже давно никто не бьет.
Еще вроде бы осталась любовь. Максима и Машу не повторить — нулевые диктовали другую психофизику, другую нежность случайных невстреч. Но все же, пользуясь случаем, приглашаю сама знаешь кого на повторный прокат «Питер FM», а затем под памятник Чкалову. Верну тебе «трубу», чтобы ты вернула себе тот, прежний свой статус в «Телеграме»: «Вы меня узнаете — я буду в костюме зайца».
❤14💔9
8 мая представлю и обсужу со зрителями «Ускользающую красоту» Бертолуччи.
Один из самых витальных фильмов конца прошлого века. Праймовая Лив Тайлер и ощущение, что за камерой не оператор стоит, а сам Дионис.
Встречаемся в Москино «Салют». Билеты здесь.
Один из самых витальных фильмов конца прошлого века. Праймовая Лив Тайлер и ощущение, что за камерой не оператор стоит, а сам Дионис.
Встречаемся в Москино «Салют». Билеты здесь.
❤9👍9🔥9
Анкета «Экспериментальное кино — на общих основаниях» продолжает шататься по планете.
Циклопических размеров мерси вот этим людям:
— Сергей Дёшин — кинокритик, куратор, сооснователь журнала Cineticle, программный директор фестиваля Voices и кинопрокатной компании К24, продюсер фильма «Галлюцинат» (реж. Вета Гераськина, «Маяк-2025»);
— Настасья Лапшина — режиссер, член кинообъединения «Луч», автор фильмов «Топография памяти» (Артдокфест-2024), «Песни лунного короля» («Дух огня-2026»);
— Никита Миклушов — режиссер, автор фильмов «Мох» (приз за лучшую режиссуру на «Новом движении — 2024»), «Цензурократия» (специальный приз от журнала «Искусство кино» на «Короче-2025»), «Любовь»);
— Вячеслав Иванов — режиссер, автор фильмов «Бракованная партия» («Короче-2024»), «Привычка нюхать пальцы» (главный приз на «Новом движении — 2025»), «Меня пожирает собственная кровать».
Верстка исследует преломления женского образа экспериментальной оптикой. Экспрессионисткой — в «Галлюцинате» (реж. Вета Гераськина, продюсер Сергей Дёшин). Сновидческой — в «Песнях лунного короля» (реж. Настасья Лапшина). Парализующе романтической — в «Лицо твоё пейзаж» (новый фильм Никиты Миклушова, который я обожаю, а москвичи смогут увидеть совсем скоро). Тактильно-цифровой — в «Бракованной партии» (культовый кор. метр Славы Иванова).
Любите и жалуйте.
Циклопических размеров мерси вот этим людям:
— Сергей Дёшин — кинокритик, куратор, сооснователь журнала Cineticle, программный директор фестиваля Voices и кинопрокатной компании К24, продюсер фильма «Галлюцинат» (реж. Вета Гераськина, «Маяк-2025»);
— Настасья Лапшина — режиссер, член кинообъединения «Луч», автор фильмов «Топография памяти» (Артдокфест-2024), «Песни лунного короля» («Дух огня-2026»);
— Никита Миклушов — режиссер, автор фильмов «Мох» (приз за лучшую режиссуру на «Новом движении — 2024»), «Цензурократия» (специальный приз от журнала «Искусство кино» на «Короче-2025»), «Любовь»);
— Вячеслав Иванов — режиссер, автор фильмов «Бракованная партия» («Короче-2024»), «Привычка нюхать пальцы» (главный приз на «Новом движении — 2025»), «Меня пожирает собственная кровать».
Верстка исследует преломления женского образа экспериментальной оптикой. Экспрессионисткой — в «Галлюцинате» (реж. Вета Гераськина, продюсер Сергей Дёшин). Сновидческой — в «Песнях лунного короля» (реж. Настасья Лапшина). Парализующе романтической — в «Лицо твоё пейзаж» (новый фильм Никиты Миклушова, который я обожаю, а москвичи смогут увидеть совсем скоро). Тактильно-цифровой — в «Бракованной партии» (культовый кор. метр Славы Иванова).
Любите и жалуйте.
❤11
Не знаю, буду ли чем то ещё так гордиться в этом сезоне, как участием в отборе этой программы вместе с Полиной и Юлей.
Каждый, каждый, всякий фильм тут прекрасен, сообщается с другими воздушно-капельным. Что не разрыхляет современность, то разблокирует память, точно кустистые валенки на даче бабушки.
Ну и на потом, на конец фестиваля, откладываю персональные признания в любви к нескольким работам. Оправдывающим художественный труд в турбулентное время, даже так.
Сходите потом, посмотрите.
P.S. На днях, говорят, можно будет, назло иноагенту Дмитрию Быкову, благодаря кусочку кусочка этой проги убедиться, что зумеры перетанцуют и «темные двадцатые», и его милость. Вернусь с этим.
Каждый, каждый, всякий фильм тут прекрасен, сообщается с другими воздушно-капельным. Что не разрыхляет современность, то разблокирует память, точно кустистые валенки на даче бабушки.
Ну и на потом, на конец фестиваля, откладываю персональные признания в любви к нескольким работам. Оправдывающим художественный труд в турбулентное время, даже так.
Сходите потом, посмотрите.
Telegram
Beat Film Festival
В этом году «Док Индустрия» пройдет с 5 по 14 июня в рамках фестиваля документального кино Beat Film Festival при поддержке нашего партнёра — фонда V–A–C. И мы рады представить вам фильмы, прошедшие чуткий отбор программного комитета.
Программа этого года…
Программа этого года…
❤15🤩5❤🔥1
Простофиля Ларс дожил до 70 и обнаружил, что миру он, кажется, впервые нужен больше, чем самому себе.
При Паркинсоне застывает лицо, дрожат руки, барахлят мимика и моторика. Когда профилактика добра и зла у тебя завязана на нездоровой эгоцентрике, а ей перекрывает все выходы болезнь — это страшно. Надежду стоило бы потерять, не будь этот мужик стойким борцом с собственной тотальной несвободой.
Потому что когда Триер запер болезнь в совершенстве — получилась «Нимфоманка». Панорама межвидовой борьбы творчества с разумом, стихии с пунктуальностью. Гений фон Триера — в его чистом и свободном изумлении перед метаморфозой капитана Ахава, превращенного своей погоней за Моби Диком в монстра.
На протяжении десятилетий Ларс разыгрывал разные оттенки шока, которым вдруг — когда садятся телефон и наушники — награждает уединение с собственным рабством.
В придурковатой комедии «Самый главный босс» Ларс периодически обращается к зрителю, отражаясь в стеклянных окнах, стоя с камерой в люльке для мытья небоскребов. Наблюдая за мельтешением офисных тараканов как бы извне — или посмеиваясь над собой, горе-демиургом, вынесенным за регламентированную трудовым кодексом и правилами приличия норму? Ему, гнусавящему анти-комедию, положение «свободного художника» кажется ущемленным паче статуса айтишника.
Манифест «Догмы-95», отказ от него, шутка про Гитлера, нелепый видео-анонс о поисках девушки и фанатизм от Тарковского — не столько цепочка провокаций, сколько неудобные формы преклонения. Перед синефилами, уставшими ждать оседлавших новую волну выскочек; перед обществом, призывающим благоразумных классиков; перед фанатами, меркантильно фапающими на парвеню; перед зумерами, требующими спрессовать иронию и искренность во что-то одно; перед гигантами, с чьих плечей удобно поплевывать в вечность.
Экстравагантный провокатор, анфант террибль европейской культуры — конформист?
Нет. Первый и, может быть, единственный художник в этом проклятом технической грубостью искусстве кино, который выбрал раболепие, как форму самоосвобождения. Настолько глубока его молитва в адрес сразу и добра, и Бога, и идеалов формы и содержания, и низости, и небесных колоколов. Настолько задержалась в его рту, что застоялась. Превратилась из индульгенции во взрывпакет.
Всего то и хотелось — вымолить для человечества Меланхолию. А мы ее благополучно проспали и проснулись в доме, который построил Джек. Потянулись мансардой, вздохнули карнизом и всосали — из микроволновки в легкие — кровь. Нам надо новый фильм Ларса, рабочее название которого «После», чтобы вообще заметить — а не потерлись ли нами тогда, в шалаше с Данст, Генсбур, Спурром, уставшие планеты?
Долгих тебе молитв перед пропастью между тобой и нами, Ларс фон Триер.
При Паркинсоне застывает лицо, дрожат руки, барахлят мимика и моторика. Когда профилактика добра и зла у тебя завязана на нездоровой эгоцентрике, а ей перекрывает все выходы болезнь — это страшно. Надежду стоило бы потерять, не будь этот мужик стойким борцом с собственной тотальной несвободой.
Потому что когда Триер запер болезнь в совершенстве — получилась «Нимфоманка». Панорама межвидовой борьбы творчества с разумом, стихии с пунктуальностью. Гений фон Триера — в его чистом и свободном изумлении перед метаморфозой капитана Ахава, превращенного своей погоней за Моби Диком в монстра.
На протяжении десятилетий Ларс разыгрывал разные оттенки шока, которым вдруг — когда садятся телефон и наушники — награждает уединение с собственным рабством.
В придурковатой комедии «Самый главный босс» Ларс периодически обращается к зрителю, отражаясь в стеклянных окнах, стоя с камерой в люльке для мытья небоскребов. Наблюдая за мельтешением офисных тараканов как бы извне — или посмеиваясь над собой, горе-демиургом, вынесенным за регламентированную трудовым кодексом и правилами приличия норму? Ему, гнусавящему анти-комедию, положение «свободного художника» кажется ущемленным паче статуса айтишника.
Манифест «Догмы-95», отказ от него, шутка про Гитлера, нелепый видео-анонс о поисках девушки и фанатизм от Тарковского — не столько цепочка провокаций, сколько неудобные формы преклонения. Перед синефилами, уставшими ждать оседлавших новую волну выскочек; перед обществом, призывающим благоразумных классиков; перед фанатами, меркантильно фапающими на парвеню; перед зумерами, требующими спрессовать иронию и искренность во что-то одно; перед гигантами, с чьих плечей удобно поплевывать в вечность.
Экстравагантный провокатор, анфант террибль европейской культуры — конформист?
Нет. Первый и, может быть, единственный художник в этом проклятом технической грубостью искусстве кино, который выбрал раболепие, как форму самоосвобождения. Настолько глубока его молитва в адрес сразу и добра, и Бога, и идеалов формы и содержания, и низости, и небесных колоколов. Настолько задержалась в его рту, что застоялась. Превратилась из индульгенции во взрывпакет.
Всего то и хотелось — вымолить для человечества Меланхолию. А мы ее благополучно проспали и проснулись в доме, который построил Джек. Потянулись мансардой, вздохнули карнизом и всосали — из микроволновки в легкие — кровь. Нам надо новый фильм Ларса, рабочее название которого «После», чтобы вообще заметить — а не потерлись ли нами тогда, в шалаше с Данст, Генсбур, Спурром, уставшие планеты?
Долгих тебе молитв перед пропастью между тобой и нами, Ларс фон Триер.
❤17👏4
Между пальцами, печатающими год назад дурной сон, по сюжету которого в России остался последний белоснежный ПНД и тот — для Р. Михайлова,
и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит»
один локтевой сустав.
Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество.
«Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой».
И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой.
Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны.
На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты.
Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками.
А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы.
Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан.
Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка.
Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы.
Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно».
Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть.
И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.
и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит»
один локтевой сустав.
Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество.
«Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой».
И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой.
Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны.
На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты.
Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками.
А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы.
Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан.
Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка.
Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы.
Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно».
Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть.
И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.
❤12
Ивангай снял первое видео в 10-м классе. Певец Шарлотт полюбил историю, посмотрев «Властелин колец» в младшей школе. Бог создал венец творения аж на 7-й день.
А яблоко, которое упало на голову Ньютону, братья Кравчуки догрызли вот только что.
(Не смотрел «Коммерсанта» потому что едва ли не все знакомые, чьему мнению я доверяю, разглядели там романтизацию тюрьмы, а я скучаю по однокласснику, который «претендует на звание» самого молодого человека в России, получившего пожизненный срок)
Скрин из экстремистской соцсети
А яблоко, которое упало на голову Ньютону, братья Кравчуки догрызли вот только что.
(Не смотрел «Коммерсанта» потому что едва ли не все знакомые, чьему мнению я доверяю, разглядели там романтизацию тюрьмы, а я скучаю по однокласснику, который «претендует на звание» самого молодого человека в России, получившего пожизненный срок)
Скрин из экстремистской соцсети
❤20
Двадцатые светлеют, иноагент Быков смурнеет, город уже не столько Китай-, сколько -сад.
Колонка гражданина писателя заставила поделиться этим фрагментом — где зумеры, да, и с фоном в виде/роли полиции могут быть подлинными. Жить, бесстрастно игнорировать чужими бинокулярами спертый воздух. Дышать.
Фильм покажут на Бите, т.н. «нефоры» покажутся если и чужеродными, то как мыши гора. Спасибо Юлии Гуськовой за фрагмент и трогательный комментарий.
Пусть молодость говорит за себя.
Колонка гражданина писателя заставила поделиться этим фрагментом — где зумеры, да, и с фоном в виде/роли полиции могут быть подлинными. Жить, бесстрастно игнорировать чужими бинокулярами спертый воздух. Дышать.
Фильм покажут на Бите, т.н. «нефоры» покажутся если и чужеродными, то как мыши гора. Спасибо Юлии Гуськовой за фрагмент и трогательный комментарий.
Пусть молодость говорит за себя.
❤13
Захотел подробнее написать про «Маленькую частную собственность» Наташи Лютик. Фильм покажут на Beat, с кем-то сверимся может.
Когда смотрел картину, чувствовал как на грудь вернулся комар, которого я оттуда смахнул лет двадцать назад в СНТ Тыла-Ю.
Это на первом же кадре: горит дом, фурычит брандспойт, приталенное дымом изображение не отпускает камеру-зеваку. Катастрофу не персонифицировать, никаких погорельцев не покажут. Перед нами — один конкретный частный катаклизм и сразу все пепелища разом, всегда.
Потом изображение выгорает до черного экрана. Потом из-под него начинает прорываться шипение магнитной ленты. Её режиссер нашла на питерском Удельном рынке. На записи — признание в любви, простуженное смышлеными неточностями, которые говорящему позволяет расстояние между адресантом и адресатом, Новым временем и постгуманизмом. Речь анонимна, потому что, как и пламя, коллективизированна. В этом случае — Вавилонской, по Борхесу, библиотекой любовных писем. Где случайная валентинка погребена под мириадами других, где все эти мириады дружно уживаются внутри неё одной.
А этот обрывок чей-то памяти Наташа то и дело прерывает беззвучными статичным кадрами. Иногда холмов и беседок, иногда крепостных стен, чаще — руин. При попытке описать эти картинки встречаешь сопротивление: смыкают щиты расплывчатость, барахлящая глубина резкости изображения, плотный — точно муаровый — зазор между означаемым и означающим. Вот, скажем, городу, снизу вверх умерщвленному сумраком, нечем обогатить взгляд. И типовая европейская архитектура, в советской коллективной памяти так и не найдя застройщика, таки образуется в город N. Эта вот N — сразу и вотермарка, удостоверяющая эксклюзивность вида, и метка универсальной захолустности.
Собственность, выходит, оставаясь частной — мельчает.
Выходит комар из Тыла-Ю — моя маленькая частная собственность. А я его. Продолжу смахивать его, одного и того же, всю жизнь. Надеюсь, моя кровь на его хоботке всегда смешивается ещё с чьей-то.
Может, с твоей? И мы тоже будем друг для друга маленькими частными собственностями.
Когда смотрел картину, чувствовал как на грудь вернулся комар, которого я оттуда смахнул лет двадцать назад в СНТ Тыла-Ю.
Это на первом же кадре: горит дом, фурычит брандспойт, приталенное дымом изображение не отпускает камеру-зеваку. Катастрофу не персонифицировать, никаких погорельцев не покажут. Перед нами — один конкретный частный катаклизм и сразу все пепелища разом, всегда.
Потом изображение выгорает до черного экрана. Потом из-под него начинает прорываться шипение магнитной ленты. Её режиссер нашла на питерском Удельном рынке. На записи — признание в любви, простуженное смышлеными неточностями, которые говорящему позволяет расстояние между адресантом и адресатом, Новым временем и постгуманизмом. Речь анонимна, потому что, как и пламя, коллективизированна. В этом случае — Вавилонской, по Борхесу, библиотекой любовных писем. Где случайная валентинка погребена под мириадами других, где все эти мириады дружно уживаются внутри неё одной.
А этот обрывок чей-то памяти Наташа то и дело прерывает беззвучными статичным кадрами. Иногда холмов и беседок, иногда крепостных стен, чаще — руин. При попытке описать эти картинки встречаешь сопротивление: смыкают щиты расплывчатость, барахлящая глубина резкости изображения, плотный — точно муаровый — зазор между означаемым и означающим. Вот, скажем, городу, снизу вверх умерщвленному сумраком, нечем обогатить взгляд. И типовая европейская архитектура, в советской коллективной памяти так и не найдя застройщика, таки образуется в город N. Эта вот N — сразу и вотермарка, удостоверяющая эксклюзивность вида, и метка универсальной захолустности.
Собственность, выходит, оставаясь частной — мельчает.
Выходит комар из Тыла-Ю — моя маленькая частная собственность. А я его. Продолжу смахивать его, одного и того же, всю жизнь. Надеюсь, моя кровь на его хоботке всегда смешивается ещё с чьей-то.
Может, с твоей? И мы тоже будем друг для друга маленькими частными собственностями.
❤17🔥3🥰2
День Победы вот такой будет.
Билетов не стало мгновенно, помянем. Но ещё можно зарегаться на обсуждение «Емельяненко» с Валерией Гайей Германикой в «Зотове». И вашим покорным слугой в кач-ве модератора.
К слову, кино такого рода, что любой последующий паблик/криво/смол-ток продолжает макрокосм фильма. Оно, может, и страшно, учитывая характер происходящего на экране, но неизменно эффектно и значимо. У «Емельяненко» на роду написан статус мультимедийного проекта, влезающего в обиход того таймлайна, в котором некто вернулся в прошлое и заколол копьем изобретателя интернета.
Там и сям отбирая доки в текущем сезоне, могу только пролепетать, что выход этой картины в прокат — одно из важнейших культурных событий в Россиюшке-2026. Подробнее тут писал про фильм (а здесь — про порвавшую меня на лоскуты «Машеньку»).
Билетов не стало мгновенно, помянем. Но ещё можно зарегаться на обсуждение «Емельяненко» с Валерией Гайей Германикой в «Зотове». И вашим покорным слугой в кач-ве модератора.
К слову, кино такого рода, что любой последующий паблик/криво/смол-ток продолжает макрокосм фильма. Оно, может, и страшно, учитывая характер происходящего на экране, но неизменно эффектно и значимо. У «Емельяненко» на роду написан статус мультимедийного проекта, влезающего в обиход того таймлайна, в котором некто вернулся в прошлое и заколол копьем изобретателя интернета.
Там и сям отбирая доки в текущем сезоне, могу только пролепетать, что выход этой картины в прокат — одно из важнейших культурных событий в Россиюшке-2026. Подробнее тут писал про фильм (а здесь — про порвавшую меня на лоскуты «Машеньку»).
❤13👍7
Неделя нерусских названий.
— Хоррор «Хокум» уютен как одинокий сон на двухспальной кровати в honeymoon room.
— «Шурале» Алины Насибуллиной в неудачных местах похоже на кино Романа Михайлова, в удачных — на фильмы Игоря Поплаухина. Как минимум запоминающейся картина становится, когда главная героиня в остервенелом припадке припадает к земле телом — и языком;
— «На гребне волны» все еще самый тактильный боевик 1990-х: серфинг здесь снимается как hard-boiled перестрелка, пешие погони — как обуздание морской стихии волнорезами.
— «Патэма наоборот» оказывается удивительно эмпатичным аниме, ковыряющим вестибулярный аппарат.
— Хоррор «Хокум» уютен как одинокий сон на двухспальной кровати в honeymoon room.
— «Шурале» Алины Насибуллиной в неудачных местах похоже на кино Романа Михайлова, в удачных — на фильмы Игоря Поплаухина. Как минимум запоминающейся картина становится, когда главная героиня в остервенелом припадке припадает к земле телом — и языком;
— «На гребне волны» все еще самый тактильный боевик 1990-х: серфинг здесь снимается как hard-boiled перестрелка, пешие погони — как обуздание морской стихии волнорезами.
— «Патэма наоборот» оказывается удивительно эмпатичным аниме, ковыряющим вестибулярный аппарат.
🔥3❤1
Forwarded from Ударение на И
Мы живем в таймлайне где учитель из Карабаша с (почти) потерянной статуэткой в немецком аэропорту прыгает на Сокурова и пытается его отменить.
❤8💩1
Ударение на И
Мы живем в таймлайне где учитель из Карабаша с (почти) потерянной статуэткой в немецком аэропорту прыгает на Сокурова и пытается его отменить.
Глядел сперва на этих младо-пикетчиков с Венецианской биеннале как 15-летний Маяковский смотрел на неизвестную вывеску из окошка камеры №103 Бутырской тюрьмы. Буквы вдохновляли, но куда они вставляются и что рекламируют поэт не понимал.
Вот и все эти люди сойдут, мне казалось, за сырье для иронических комментариев в духе Алексея Шамутило. Надо только вычесть из их, пикетчиков, содержания, которое ты не можешь ухватить (потому что в камере заперт, йоу), все эти отдельные благоглупости. Смешные.
Но, фак, как же надоело мыслить человека «ОТДЕЛЬНОСТЯМИ».
И Саша Скочиленко, подписывающаяся под баном Сокурова, который за неё и в прессе, и в высоких кабинетах заступался — это несмешно. И дурацкая как жизнь в киновселенной Марвел внешность Чичваркина (иноагент), распластавшаяся выбоиной в фоне российского павильона — это несмешно. Рослый подросток, случайно — с ровно нулем хороших кадров — выигравший «Оскар» и право участвовать в коллективной травле — это несмешно. ЭмСи, после 25 лет сонграйтинга рифмующий на глаголы дисс на целую страну, аватаром которой удобства ради посчитал другого репера-наркомана, — это несмешно.
Частности имеют смысл в искусстве, собираясь во всякие возможные манифесты футуризма или прямого действия. А сюда писать об этих вещах и людях, состоящих из сплошных отдельностей, я больше не могу и не хочу. Голова, если и пролезает сквозь прутья зарешеченного окна, не резиновая. Шея болит.
А потом выходишь Маяковским на волю и буквы то, оказывается, все это время складывались в вывеску гробовщика.
Вот и все эти люди сойдут, мне казалось, за сырье для иронических комментариев в духе Алексея Шамутило. Надо только вычесть из их, пикетчиков, содержания, которое ты не можешь ухватить (потому что в камере заперт, йоу), все эти отдельные благоглупости. Смешные.
Но, фак, как же надоело мыслить человека «ОТДЕЛЬНОСТЯМИ».
И Саша Скочиленко, подписывающаяся под баном Сокурова, который за неё и в прессе, и в высоких кабинетах заступался — это несмешно. И дурацкая как жизнь в киновселенной Марвел внешность Чичваркина (иноагент), распластавшаяся выбоиной в фоне российского павильона — это несмешно. Рослый подросток, случайно — с ровно нулем хороших кадров — выигравший «Оскар» и право участвовать в коллективной травле — это несмешно. ЭмСи, после 25 лет сонграйтинга рифмующий на глаголы дисс на целую страну, аватаром которой удобства ради посчитал другого репера-наркомана, — это несмешно.
Частности имеют смысл в искусстве, собираясь во всякие возможные манифесты футуризма или прямого действия. А сюда писать об этих вещах и людях, состоящих из сплошных отдельностей, я больше не могу и не хочу. Голова, если и пролезает сквозь прутья зарешеченного окна, не резиновая. Шея болит.
А потом выходишь Маяковским на волю и буквы то, оказывается, все это время складывались в вывеску гробовщика.
👍10💯7🙈4👎2❤1🙏1👌1💔1
Серёжа Кулешов доисследовал как Бертолуччи в своем кино «стратегически использует курсив» и ищет разбросанные по залу в «Москино Салют» ушки, чтобы туда ввернуть истину.
Билеты на этот вечер.
Билеты на этот вечер.
❤7
Forwarded from VERETENO | Кинокомпания
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
❤10🔥2