На «Пилигриме» вышел фильм Вани Толстого «Быть Виктором Пелевиным. Кем-кем?».
Культовый диплом выпускника мастерской С.А. Соловьева с Гелой Читавой, пытающимся перестать быть Шультесом во благо черных тишейдов. Ну вот захотел 40-летний таксист стать Пелевиным, и? Приехали.
В кадре — бережливые ладони дорогого Ю. А. Файта, беретка на Стасе Толстой, футболка «Балтика» на Сергее Двойникове. Фирменный длинноухий шарф на моем мастере В. М. Марусенкове. Портал в хлопчатобумажный 2020-й, который от нас отказался.
Здесь вещи, забычкованные чувством юмора режиссера, живут по своим, отдельным от людских, законам. Здесь и дворы-колодцы, и коммуналки, и падики — жертвы божественного фандрайзинга, приспособленные только для жизни с набитым рофлами ртом. А анемичный главгерой, в отличии от ни на что не годных окружающих, приспособлен для ничего. С таким даром можно выпутаться даже из жизни.
Завтра выходит новая книга Пелевина. Никто не верит, что ему самому не насрать. Выдавил из себя что-то там про остров Эпштейна и какую-то нелепую карикатуру на Галковского.
Посмотрите фильм и ощутите, что быть — «Кем-кем?» — никем подчас благороднее и угарнее, чем В(еликим).П(исателем).
P.S. Ваня, снимай кино!
Культовый диплом выпускника мастерской С.А. Соловьева с Гелой Читавой, пытающимся перестать быть Шультесом во благо черных тишейдов. Ну вот захотел 40-летний таксист стать Пелевиным, и? Приехали.
В кадре — бережливые ладони дорогого Ю. А. Файта, беретка на Стасе Толстой, футболка «Балтика» на Сергее Двойникове. Фирменный длинноухий шарф на моем мастере В. М. Марусенкове. Портал в хлопчатобумажный 2020-й, который от нас отказался.
Здесь вещи, забычкованные чувством юмора режиссера, живут по своим, отдельным от людских, законам. Здесь и дворы-колодцы, и коммуналки, и падики — жертвы божественного фандрайзинга, приспособленные только для жизни с набитым рофлами ртом. А анемичный главгерой, в отличии от ни на что не годных окружающих, приспособлен для ничего. С таким даром можно выпутаться даже из жизни.
Завтра выходит новая книга Пелевина. Никто не верит, что ему самому не насрать. Выдавил из себя что-то там про остров Эпштейна и какую-то нелепую карикатуру на Галковского.
Посмотрите фильм и ощутите, что быть — «Кем-кем?» — никем подчас благороднее и угарнее, чем В(еликим).П(исателем).
P.S. Ваня, снимай кино!
❤14❤🔥5
Forwarded from Кино в Третьяковке
25 апреля в 14:00 Кинопрограмма к выставке «Архетипы авангарда» продолжится фильмом Бориса Барнета «Окраина»
1914 год. В охваченную стачками рабочих, но все же мирную жизнь окраины царской России врывается известие о начале войны с Германией. Вместе с тысячами солдат на фронт Первой мировой уходят сыновья сапожника Николай и Сенька. Вскоре в городе начинают появляться пленные немцы. Для большинства обитателей города они олицетворяют собой зло.
Фильм представит киновед, кинокритик Сергей Кулешов.
📽️Фильм демонстрируется с 35мм киноплёнки.
Фильм был отмечен на Биеннале кинематографических искусств в Венеции в 1934 году.
Вход по бесплатным билетам, которые можно получить в кассе Инженерного корпуса за 30 минут до начала сеанса.
1914 год. В охваченную стачками рабочих, но все же мирную жизнь окраины царской России врывается известие о начале войны с Германией. Вместе с тысячами солдат на фронт Первой мировой уходят сыновья сапожника Николай и Сенька. Вскоре в городе начинают появляться пленные немцы. Для большинства обитателей города они олицетворяют собой зло.
Фильм представит киновед, кинокритик Сергей Кулешов.
📽️Фильм демонстрируется с 35мм киноплёнки.
«Окраину» я до сих пор считаю одним из лучших фильмов мирового кино» - Геннадий Полока.
Фильм был отмечен на Биеннале кинематографических искусств в Венеции в 1934 году.
Вход по бесплатным билетам, которые можно получить в кассе Инженерного корпуса за 30 минут до начала сеанса.
❤11🔥5
Старые добрые, древние злые новинки кинопроката.
— Остроумный и уязвимый Триер, послеповато-зоркий; в «…Джека» влезло всё, даже отсутствие любви;
— Лив Ульман и Биби Андерссон внутри монохромного бергмановско-нюквистского изображения, проглатывающего фьорды, взгляды, облака выдохнутого скандинавского воздуха, тревожный сигаретный дымок;
— Катрин Денев в болотной ряске греха позволяет Бунюэлю выбивать из себя оргазмы кнутом;
— Один единственный фильм-современник, в котором сектантские хоралы о «женской силе», эмансипации через хай-фешен и заговорах на матча-латте заставляют картину отключить климат-контроль и превратиться в оживший памятник амазонкам авангарда.
— Остроумный и уязвимый Триер, послеповато-зоркий; в «…Джека» влезло всё, даже отсутствие любви;
— Лив Ульман и Биби Андерссон внутри монохромного бергмановско-нюквистского изображения, проглатывающего фьорды, взгляды, облака выдохнутого скандинавского воздуха, тревожный сигаретный дымок;
— Катрин Денев в болотной ряске греха позволяет Бунюэлю выбивать из себя оргазмы кнутом;
— Один единственный фильм-современник, в котором сектантские хоралы о «женской силе», эмансипации через хай-фешен и заговорах на матча-латте заставляют картину отключить климат-контроль и превратиться в оживший памятник амазонкам авангарда.
❤6
Завтра показ в Третьяковке, там будет про обстоятельства «Окраины».
Как всегда не хватит времени и, что важнее, сил, да и совести со сцены процитировать предсмертную записку Бориса Барнета.
Она глубоко интимна, адресована дочери. Написана не впопыхах, а загодя, 23 декабря. В постскриптуме, датированном последним для режиссера днем жизни, восьмым января, добавлено: «Еле дотерпел».
Барнет устал. Рассорился с начальством на Мосфильме, начал скитаться по союзным студиям, править сценарии в никуда. Замечать, наконец, свое несовпадение с оттепелью. И, конечно, с жанрово-идеологической конъюнктурой: ни «большого стиля», ни добрососедских безголовых комедий сердце режиссера не выдерживало.
Об этом его последний — элегичный, человечный и горький — фильм «Полустанок». Об академике, бегущем от городской суеты в деревню, где можно писать картины, а не отчеты. Там его ждет вдохновенная молодежь (сам Барнет был для оттепельных авторов иконой, даже успел снять в своем кино Шукшина) и художества кубистов, которых протагонист если понимает, то не приемлет. Барнет и в качестве уходящей натуры позволяет себе слэпстик и миролюбие. Благословляет новых авторов, в обойму к которым ему не попасть, починять примус по-своему.
Я хочу только мельком глянуть в эту записку. Пускай и страшно.
Этот текст уменьшительно-ласкает далекую дочь и игнорирует сидящую с автором в одном гостиничном номере в Риге смерть. Перед её лицом сподручно поговорить о вечном. Или хотя бы о прожитом. Не о материальном же?
То, что должно бы отвадить — обстоятельность, с которой автор говорит о «республиканской пенсии», — симптоматично.
Нам кажется, что то были люди другой эпохи. Живущие в зарегламентированном пространстве, обитом горячей стружкой. Пекущиеся об элементарном будущем для своих детей, срывающиеся на, казалось бы, мелочность.
Казалось бы, в какой ещё стране мог остаться невостребованным (пусть и далеким от нищеты) стопроцентный классик, автор высокого арта («Окраина», «У самого синего моря») и народного хита («Подвиг разведчика»)?
Слава Богу, что тот этап пройден! Радостно, что эпоха сменилась и теперь больших и заслуженных художников славят, одаривают финансированием, обеспечивают великой идеей. Вручают им, наконец, потом, кровью и моральным релятивизмом завоеванные награды за заслуги и вклад в отечественное искусство.
Отрадно, что больше нагло не обманывают, не вдавливают носками сапогов в подпол. Не машут перед лицом статуэткой, чтобы потом ее переплавить на что-нибудь отвечающее нуждам военного времени. Не думают втуне: «Скажи спасибо, поэт, что мы тебя этой статуэткой не огрели со спины по затылку».
Слава Богу, что классикам, нужным и востребованным, мешают вырывать из записных книжек листики с предсмертными записками.
Как всегда не хватит времени и, что важнее, сил, да и совести со сцены процитировать предсмертную записку Бориса Барнета.
Она глубоко интимна, адресована дочери. Написана не впопыхах, а загодя, 23 декабря. В постскриптуме, датированном последним для режиссера днем жизни, восьмым января, добавлено: «Еле дотерпел».
Барнет устал. Рассорился с начальством на Мосфильме, начал скитаться по союзным студиям, править сценарии в никуда. Замечать, наконец, свое несовпадение с оттепелью. И, конечно, с жанрово-идеологической конъюнктурой: ни «большого стиля», ни добрососедских безголовых комедий сердце режиссера не выдерживало.
Об этом его последний — элегичный, человечный и горький — фильм «Полустанок». Об академике, бегущем от городской суеты в деревню, где можно писать картины, а не отчеты. Там его ждет вдохновенная молодежь (сам Барнет был для оттепельных авторов иконой, даже успел снять в своем кино Шукшина) и художества кубистов, которых протагонист если понимает, то не приемлет. Барнет и в качестве уходящей натуры позволяет себе слэпстик и миролюбие. Благословляет новых авторов, в обойму к которым ему не попасть, починять примус по-своему.
Я хочу только мельком глянуть в эту записку. Пускай и страшно.
Этот текст уменьшительно-ласкает далекую дочь и игнорирует сидящую с автором в одном гостиничном номере в Риге смерть. Перед её лицом сподручно поговорить о вечном. Или хотя бы о прожитом. Не о материальном же?
То, что должно бы отвадить — обстоятельность, с которой автор говорит о «республиканской пенсии», — симптоматично.
Нам кажется, что то были люди другой эпохи. Живущие в зарегламентированном пространстве, обитом горячей стружкой. Пекущиеся об элементарном будущем для своих детей, срывающиеся на, казалось бы, мелочность.
Казалось бы, в какой ещё стране мог остаться невостребованным (пусть и далеким от нищеты) стопроцентный классик, автор высокого арта («Окраина», «У самого синего моря») и народного хита («Подвиг разведчика»)?
Слава Богу, что тот этап пройден! Радостно, что эпоха сменилась и теперь больших и заслуженных художников славят, одаривают финансированием, обеспечивают великой идеей. Вручают им, наконец, потом, кровью и моральным релятивизмом завоеванные награды за заслуги и вклад в отечественное искусство.
Отрадно, что больше нагло не обманывают, не вдавливают носками сапогов в подпол. Не машут перед лицом статуэткой, чтобы потом ее переплавить на что-нибудь отвечающее нуждам военного времени. Не думают втуне: «Скажи спасибо, поэт, что мы тебя этой статуэткой не огрели со спины по затылку».
Слава Богу, что классикам, нужным и востребованным, мешают вырывать из записных книжек листики с предсмертными записками.
❤18💔2😢1
Со мной что не так
Или кинокритики резко оседлали ИИ-шку и никому не сказали?
Открыл счас несколько текстов на фильмы с ММКФ — и там все обороты подсказал DeepSeek. Обычно человека, который пишет сам и плохо (типа меня), выдает конструкция «фильм про…». Или, как в этом, опять же, тексте фризы при согласовании. Когда мысль саму себя топчет.
Мб моя проблема в том, что скучно ползать по лонгридам в поисках однотипных биографических выжимок? Ищешь же, понятно, даже не литературную работу, а простые человеческие слова о предмете интереса. Находишь же текст, по которому как будто проехали на снегоуборочной машине. Как будто плашмя лёг предмет искусства на полую поверхность.
Когда живому автору что-то не нравится — между букв проступает лязг, как при попытке состыковать «Тысячелетний сокол» с орбитальной станцией «Мир». Когда случилось совпадение — ткань фильма (если речь о нем) трансплантируется в текст безболезненно, без всякого наркоза. А многое из того, что в этот раз прочел, отдает стрихнином. Хотя у авторов нет ни судорог (такое я люблю), ни спазмов (это ритму текста идет на пользу), разве что одышка (за формулировками типа «непростой фильм…» — трассирующий след, гнал критика дедлайн).
Издания, вроде как, с деньгами, репутацией и без оглоблей типа меня в авторах.
Это ИИ, лень, перепроизводство? Если последнее, я рад быть невостребованным!
Или кинокритики резко оседлали ИИ-шку и никому не сказали?
Открыл счас несколько текстов на фильмы с ММКФ — и там все обороты подсказал DeepSeek. Обычно человека, который пишет сам и плохо (типа меня), выдает конструкция «фильм про…». Или, как в этом, опять же, тексте фризы при согласовании. Когда мысль саму себя топчет.
Мб моя проблема в том, что скучно ползать по лонгридам в поисках однотипных биографических выжимок? Ищешь же, понятно, даже не литературную работу, а простые человеческие слова о предмете интереса. Находишь же текст, по которому как будто проехали на снегоуборочной машине. Как будто плашмя лёг предмет искусства на полую поверхность.
Когда живому автору что-то не нравится — между букв проступает лязг, как при попытке состыковать «Тысячелетний сокол» с орбитальной станцией «Мир». Когда случилось совпадение — ткань фильма (если речь о нем) трансплантируется в текст безболезненно, без всякого наркоза. А многое из того, что в этот раз прочел, отдает стрихнином. Хотя у авторов нет ни судорог (такое я люблю), ни спазмов (это ритму текста идет на пользу), разве что одышка (за формулировками типа «непростой фильм…» — трассирующий след, гнал критика дедлайн).
Издания, вроде как, с деньгами, репутацией и без оглоблей типа меня в авторах.
Это ИИ, лень, перепроизводство? Если последнее, я рад быть невостребованным!
❤25
Интересный материал на «Кинопоиске»: табель лит-ры, которую советуют прочитать перед поступлением в киношколу.
В тексте не уточняется, каким именно абитуриентам стоит обращаться к Митте, Делезу, Жижеку, Макки и т.д. Режиссерам? Сценаристам? Актерам? Гафферам?
Делаем вывод: какую бы профессию ни шёл осваивать — будь добр вникнуть в книжку Е. Я. Марголита «Живые и мертвое. Заметки к истории советского кино 1920-1960-х». По ней, в частности, можно учиться азам эзопова языка, заменившего советскому кино прочие иностранные наречия. Злободневно! но в тексте об этом не написано, там ворох самоценных авторских концепций Марголита выдается за практически универсальный путеводитель по истории нашего кино.
Мой опыт, увы, ограничен одной киношколой, да ещё и несущей репутационные издержки за заскорузлость метод преподавания (я не согласен, но пох). И я каждый божий раз отсоветую человеку, планирующему занятость на производстве фильмов/кадров/текстов/смыслов, читать «Киногид извращенца». Это смешная книжка, от которой голова кружится и колики, но для «изучения киноведения», как сказано в тексте, не делает ничего. Параллель: вы облизываетесь на пейринг Дадли Дурслея с Минервой Макгонагалл, не читая ни одной книжки Роулинг. Это крутая поза! Просто не продуктивная, если тебе так уж важно аттестоваться.
«Кино» Делёза уже полезней, но есть заминка. Автор подразумевает, что читатель видит разницу между, скажем, J-cut’ом как приемом и косой склейкой как образной единицей. При этом, тезаурус Делёза растет из его непосредственно философского бэкграунда, а значит и словарик кинематографических терминов у него не всегда под рукой. Вещи, которые в этом талмуде даны имплицитно, можно было бы вычитать в «Кино между адом и раем» Митты, между абзацем про мизансцену и фрагментом о работе со светом, но европоцентричный контекст, в котором скрежещет машинерия Делеза, — иной. Принципиально.
Тут должно быть закономерное контрпредложение (типа "думаю, любому киношнику нужно прочитать «Диалог с экраном» Лотмана и Цивьяна, остальное — опционально"), но я вас разочарую.
Читайте лица прохожих, мамы, папы, любимого человека. Читайте таблоиды, они реорганизованы строже, чем фильмы Тео Ангелопулоса. Читайте пустяки в глазах приемной комиссии. И контракты на роялти.
Ну можно ещё этот канал и сайт «Искусства кино», если вы на вахте в Сибири.
Разве не для того киноведы должны прочитать Мэмета и Жижека, чтобы отсоветовать режиссерам читать их?
В тексте не уточняется, каким именно абитуриентам стоит обращаться к Митте, Делезу, Жижеку, Макки и т.д. Режиссерам? Сценаристам? Актерам? Гафферам?
Делаем вывод: какую бы профессию ни шёл осваивать — будь добр вникнуть в книжку Е. Я. Марголита «Живые и мертвое. Заметки к истории советского кино 1920-1960-х». По ней, в частности, можно учиться азам эзопова языка, заменившего советскому кино прочие иностранные наречия. Злободневно! но в тексте об этом не написано, там ворох самоценных авторских концепций Марголита выдается за практически универсальный путеводитель по истории нашего кино.
Мой опыт, увы, ограничен одной киношколой, да ещё и несущей репутационные издержки за заскорузлость метод преподавания (я не согласен, но пох). И я каждый божий раз отсоветую человеку, планирующему занятость на производстве фильмов/кадров/текстов/смыслов, читать «Киногид извращенца». Это смешная книжка, от которой голова кружится и колики, но для «изучения киноведения», как сказано в тексте, не делает ничего. Параллель: вы облизываетесь на пейринг Дадли Дурслея с Минервой Макгонагалл, не читая ни одной книжки Роулинг. Это крутая поза! Просто не продуктивная, если тебе так уж важно аттестоваться.
«Кино» Делёза уже полезней, но есть заминка. Автор подразумевает, что читатель видит разницу между, скажем, J-cut’ом как приемом и косой склейкой как образной единицей. При этом, тезаурус Делёза растет из его непосредственно философского бэкграунда, а значит и словарик кинематографических терминов у него не всегда под рукой. Вещи, которые в этом талмуде даны имплицитно, можно было бы вычитать в «Кино между адом и раем» Митты, между абзацем про мизансцену и фрагментом о работе со светом, но европоцентричный контекст, в котором скрежещет машинерия Делеза, — иной. Принципиально.
Тут должно быть закономерное контрпредложение (типа "думаю, любому киношнику нужно прочитать «Диалог с экраном» Лотмана и Цивьяна, остальное — опционально"), но я вас разочарую.
Читайте лица прохожих, мамы, папы, любимого человека. Читайте таблоиды, они реорганизованы строже, чем фильмы Тео Ангелопулоса. Читайте пустяки в глазах приемной комиссии. И контракты на роялти.
Ну можно ещё этот канал и сайт «Искусства кино», если вы на вахте в Сибири.
Разве не для того киноведы должны прочитать Мэмета и Жижека, чтобы отсоветовать режиссерам читать их?
❤16👏4
Forwarded from А он увидел фильм...
А в Третьяковке продолжает расширяться галерея архетипов авангарда.
Вчера показывали «Окраину» Бориса Барнета - профессионального боксёра, ученика Кулешова, актёра и огромного режиссёра, громко начавшего в авангарде, печально закончившего в оттепель.
Фильм представляет Сергей Кулешов. Свет погасает. Минута темноты и шебуршание плёнки за спиной. Треск проектора. Вступительные титры.
Начинается «Окраина» 1933 года - раннезвуковой (первый вышел в 1931) советский фильм о жизни сапожников, рабочих и мещан где-то на западной окраине империи. Приходит война, и их агитируют раскрыть свои сердца навстречу врагу, поднять штыки и "идти спасаться на поле брани", ведь здесь - дома, слишком много внутренних распрей. Кто-то идёт сам, кто-то должен идти. Но на месте все быстро всё понимают.
Неуклюжий звук бьёт по ушам. Какофония грязного лязга и свиста прощается как диковинка нового кино. А за резкими обрывами звука и невнятными фразами Барнет не теряет визуальной выразительности: вот чай переливается за края, когда сын сапожника решает идти добровольцем, вот беззащитный котёнок в толпе демонстрантов, которых через минуту разгонят казаки, а вот сжимаемое в руке извещение о гибели сына - как шашкой по голове.
Контрапункт - термин для понимания Барнета. Или наоборот - его фильмы для понимания термина.
Визуальное и звуковое здесь одновременно. Солдаты трижды кричат "ура", а в кадре из поезда трижды вырывается пар. Отец спит, а дочь пытается открыть скрипучие дверцы буфета. В кино предыдущей эпохи представить такое почти невозможно (хотя в немом кино есть звук, но это отдельный разговор), по крайней мере, очень трудно представить.
Контрапункт здесь не только ради технологического хвастовства: "Смотрите, как мы теперь можем!". Барнет формирует особую поэтику своего фильма, доводя её до идейного уровня. Беззащитного пленного немца избивают под торжественную музыку. В окопе чинят разорванный сапог, а рядом нога в гипсе. И из такого почти весь фильм - то в комическом ключе, то наоборот.
«Окраина» была злободневна тогда и остаётся злободневна сейчас. К счастью великого фильма, узревшего что-то вечное, к нашему сожалению, ступающих на те же грабли в тех же сапогах.
Вчера показывали «Окраину» Бориса Барнета - профессионального боксёра, ученика Кулешова, актёра и огромного режиссёра, громко начавшего в авангарде, печально закончившего в оттепель.
Фильм представляет Сергей Кулешов. Свет погасает. Минута темноты и шебуршание плёнки за спиной. Треск проектора. Вступительные титры.
Начинается «Окраина» 1933 года - раннезвуковой (первый вышел в 1931) советский фильм о жизни сапожников, рабочих и мещан где-то на западной окраине империи. Приходит война, и их агитируют раскрыть свои сердца навстречу врагу, поднять штыки и "идти спасаться на поле брани", ведь здесь - дома, слишком много внутренних распрей. Кто-то идёт сам, кто-то должен идти. Но на месте все быстро всё понимают.
Неуклюжий звук бьёт по ушам. Какофония грязного лязга и свиста прощается как диковинка нового кино. А за резкими обрывами звука и невнятными фразами Барнет не теряет визуальной выразительности: вот чай переливается за края, когда сын сапожника решает идти добровольцем, вот беззащитный котёнок в толпе демонстрантов, которых через минуту разгонят казаки, а вот сжимаемое в руке извещение о гибели сына - как шашкой по голове.
Контрапункт - термин для понимания Барнета. Или наоборот - его фильмы для понимания термина.
Визуальное и звуковое здесь одновременно. Солдаты трижды кричат "ура", а в кадре из поезда трижды вырывается пар. Отец спит, а дочь пытается открыть скрипучие дверцы буфета. В кино предыдущей эпохи представить такое почти невозможно (хотя в немом кино есть звук, но это отдельный разговор), по крайней мере, очень трудно представить.
Контрапункт здесь не только ради технологического хвастовства: "Смотрите, как мы теперь можем!". Барнет формирует особую поэтику своего фильма, доводя её до идейного уровня. Беззащитного пленного немца избивают под торжественную музыку. В окопе чинят разорванный сапог, а рядом нога в гипсе. И из такого почти весь фильм - то в комическом ключе, то наоборот.
«Окраина» была злободневна тогда и остаётся злободневна сейчас. К счастью великого фильма, узревшего что-то вечное, к нашему сожалению, ступающих на те же грабли в тех же сапогах.
❤14🔥6🙏3
Сегодня весь день воркал простуженным и экран глаза плавил. Вот и не написал: впервые недавно посмотрели «Королевство» Триера
Ясно, что похожих вещей в принципе нет. Разве что аналогичная по всем параметрам — «Твин Пикс», — но датский сериал пахнет не детской присыпкой, а граммом стаффа, который перестали выращивать ещё до твоего рождения, а теперь похоронили в унитазе старого БЦ на Ленинском проспекте (наркотики чудовищны, их употребление ведёт в могилу).
Опоздал, конечно, писать о том, как Триер для третьей главы «Королевства» подглядел все трюки у Линча образца 2к18. Меня одернула несвоевременность, с которой к формальным и нарративным изыскам приклеиваются издевки над шведами, какой-то быдловатый наброс на консьюмеризм и преступно дурновкусный прием с разным мизансценированием в соседних кадрах.
За это невозможно не любить Ларса фон Триера. Самое точное определение, как ни странно, вот здесь дает иностранный агент Быков. Применительно, правда, к «Дому, который построил Джек», но точнее уже некуда. Цитирую:
Иноагент к этому своем золоту приставляет знак минус и добавляет, что Ларсу не стать ни Тарковским, ни Дэвидом Линчем, как бы тот ни старался. И, значится, потому обречён быть дерьмоделом.
Я просто гоготал над точностью оценки. И наконец понял, за что можно возлюбить — как брата своего — Триера: за бесконечное пораженчество, возведенное в абсолют. Человек, превращающий в зрелище собственные «пуки» (подпрыгивающий на них вверх, Doodle Jump!) на пути к вечности и метафизике, — это мало того, что гений, но еще и идеальный индикатор замшелых ландскнехтов.
Для которых провокация не является чем-то самоценным, имеющим собственные критерии вне зависимости от направления удара. Ну и искусство, соответственно, сойдет за рамку, в которую можно только детские фото свои всунуть или диплом о высшем образовании.
Дугин, конечно, эпатировал, но и меня последний сезон «Королевства» драконил сперва, сделал дебилом. Пока я не позволил себе разглядеть за наслоениями дуракаваляний уязвимого в своей гениальности художника, который понял, что никогда не станет гениальным художником. И вот тогда он стал собой — гениальным художником.
Учитесь!
Ясно, что похожих вещей в принципе нет. Разве что аналогичная по всем параметрам — «Твин Пикс», — но датский сериал пахнет не детской присыпкой, а граммом стаффа, который перестали выращивать ещё до твоего рождения, а теперь похоронили в унитазе старого БЦ на Ленинском проспекте (наркотики чудовищны, их употребление ведёт в могилу).
Опоздал, конечно, писать о том, как Триер для третьей главы «Королевства» подглядел все трюки у Линча образца 2к18. Меня одернула несвоевременность, с которой к формальным и нарративным изыскам приклеиваются издевки над шведами, какой-то быдловатый наброс на консьюмеризм и преступно дурновкусный прием с разным мизансценированием в соседних кадрах.
За это невозможно не любить Ларса фон Триера. Самое точное определение, как ни странно, вот здесь дает иностранный агент Быков. Применительно, правда, к «Дому, который построил Джек», но точнее уже некуда. Цитирую:
«Остается впечатление человека, который хочет летать. При этом, он подпрыгивает, машет крыльями, надувает щеки, пукает — но не взлетает»
Иноагент к этому своем золоту приставляет знак минус и добавляет, что Ларсу не стать ни Тарковским, ни Дэвидом Линчем, как бы тот ни старался. И, значится, потому обречён быть дерьмоделом.
Я просто гоготал над точностью оценки. И наконец понял, за что можно возлюбить — как брата своего — Триера: за бесконечное пораженчество, возведенное в абсолют. Человек, превращающий в зрелище собственные «пуки» (подпрыгивающий на них вверх, Doodle Jump!) на пути к вечности и метафизике, — это мало того, что гений, но еще и идеальный индикатор замшелых ландскнехтов.
Для которых провокация не является чем-то самоценным, имеющим собственные критерии вне зависимости от направления удара. Ну и искусство, соответственно, сойдет за рамку, в которую можно только детские фото свои всунуть или диплом о высшем образовании.
Дугин, конечно, эпатировал, но и меня последний сезон «Королевства» драконил сперва, сделал дебилом. Пока я не позволил себе разглядеть за наслоениями дуракаваляний уязвимого в своей гениальности художника, который понял, что никогда не станет гениальным художником. И вот тогда он стал собой — гениальным художником.
Учитесь!
❤13🔥5🤔1🥴1
Получается, «Питер FM» снова пустят в кино летом. Опять придется пересматривать — и болеть душой по дням, которые помнишь еле-еле (мне 8, кажется, было, когда Максим не встретил Машу).
Вспомнил вот этот небольшой текст, написанный для сборного материала «Кинопоиска».
Вспомнил вот этот небольшой текст, написанный для сборного материала «Кинопоиска».
«Питер FM» — кино, которое нельзя не любить, невозможно не уважать. И обязательно придавать сомнению.
А было ли это всё? Витальность, тяжки не взатяг, искренность, пьяный Краско, трезвый Каменноостровский? Мансарды, глотающие солнечный свет? Ханыга Машков, клянчащий у девушки номер, но не пугающий, безопасный? Легитимация Ее Воздушества мелодрамы через музыку «Аквариума», цитирование живописи передвижников, отсылки к «Строгому юноше» Роома?
Резвые проезды камеры по Петроградской стороне, зумы на рекламу «Мегафона», голландские углы в арках — мы, кажется, лишись такого зрения. Оно требует от времени медлительности, чтобы импульсы и рывки человека ощущались основательными. Мы живем слишком быстро, чтобы воспринимать не прозу, но поэзию клипового монтажа. Поэтому столь осязаемый «Питер FM» понимаем, только опаздывая на свидания. Сегодня, зайдя в радиостудию, мы слишком поздно заметим комнатную черепашку. На своей подошве.
Что-то еще есть, осталось: недобитые «дворники и сторожа», рейвы на питерских крышах, кришнаиты, дилемма «уехать-остаться», химтрейлы. Не знаю, куда теперь самолеты несут российских архитекторов, но некоторые, уверен, по-прежнему влюбляются в дом Капустина (уже отреставрированный) и тащат домой дорожные знаки. Хотя по тормозам здесь уже давно никто не бьет.
Еще вроде бы осталась любовь. Максима и Машу не повторить — нулевые диктовали другую психофизику, другую нежность случайных невстреч. Но все же, пользуясь случаем, приглашаю сама знаешь кого на повторный прокат «Питер FM», а затем под памятник Чкалову. Верну тебе «трубу», чтобы ты вернула себе тот, прежний свой статус в «Телеграме»: «Вы меня узнаете — я буду в костюме зайца».
❤14💔9
8 мая представлю и обсужу со зрителями «Ускользающую красоту» Бертолуччи.
Один из самых витальных фильмов конца прошлого века. Праймовая Лив Тайлер и ощущение, что за камерой не оператор стоит, а сам Дионис.
Встречаемся в Москино «Салют». Билеты здесь.
Один из самых витальных фильмов конца прошлого века. Праймовая Лив Тайлер и ощущение, что за камерой не оператор стоит, а сам Дионис.
Встречаемся в Москино «Салют». Билеты здесь.
❤9👍9🔥9
Анкета «Экспериментальное кино — на общих основаниях» продолжает шататься по планете.
Циклопических размеров мерси вот этим людям:
— Сергей Дёшин — кинокритик, куратор, сооснователь журнала Cineticle, программный директор фестиваля Voices и кинопрокатной компании К24, продюсер фильма «Галлюцинат» (реж. Вета Гераськина, «Маяк-2025»);
— Настасья Лапшина — режиссер, член кинообъединения «Луч», автор фильмов «Топография памяти» (Артдокфест-2024), «Песни лунного короля» («Дух огня-2026»);
— Никита Миклушов — режиссер, автор фильмов «Мох» (приз за лучшую режиссуру на «Новом движении — 2024»), «Цензурократия» (специальный приз от журнала «Искусство кино» на «Короче-2025»), «Любовь»);
— Вячеслав Иванов — режиссер, автор фильмов «Бракованная партия» («Короче-2024»), «Привычка нюхать пальцы» (главный приз на «Новом движении — 2025»), «Меня пожирает собственная кровать».
Верстка исследует преломления женского образа экспериментальной оптикой. Экспрессионисткой — в «Галлюцинате» (реж. Вета Гераськина, продюсер Сергей Дёшин). Сновидческой — в «Песнях лунного короля» (реж. Настасья Лапшина). Парализующе романтической — в «Лицо твоё пейзаж» (новый фильм Никиты Миклушова, который я обожаю, а москвичи смогут увидеть совсем скоро). Тактильно-цифровой — в «Бракованной партии» (культовый кор. метр Славы Иванова).
Любите и жалуйте.
Циклопических размеров мерси вот этим людям:
— Сергей Дёшин — кинокритик, куратор, сооснователь журнала Cineticle, программный директор фестиваля Voices и кинопрокатной компании К24, продюсер фильма «Галлюцинат» (реж. Вета Гераськина, «Маяк-2025»);
— Настасья Лапшина — режиссер, член кинообъединения «Луч», автор фильмов «Топография памяти» (Артдокфест-2024), «Песни лунного короля» («Дух огня-2026»);
— Никита Миклушов — режиссер, автор фильмов «Мох» (приз за лучшую режиссуру на «Новом движении — 2024»), «Цензурократия» (специальный приз от журнала «Искусство кино» на «Короче-2025»), «Любовь»);
— Вячеслав Иванов — режиссер, автор фильмов «Бракованная партия» («Короче-2024»), «Привычка нюхать пальцы» (главный приз на «Новом движении — 2025»), «Меня пожирает собственная кровать».
Верстка исследует преломления женского образа экспериментальной оптикой. Экспрессионисткой — в «Галлюцинате» (реж. Вета Гераськина, продюсер Сергей Дёшин). Сновидческой — в «Песнях лунного короля» (реж. Настасья Лапшина). Парализующе романтической — в «Лицо твоё пейзаж» (новый фильм Никиты Миклушова, который я обожаю, а москвичи смогут увидеть совсем скоро). Тактильно-цифровой — в «Бракованной партии» (культовый кор. метр Славы Иванова).
Любите и жалуйте.
❤11
Не знаю, буду ли чем то ещё так гордиться в этом сезоне, как участием в отборе этой программы вместе с Полиной и Юлей.
Каждый, каждый, всякий фильм тут прекрасен, сообщается с другими воздушно-капельным. Что не разрыхляет современность, то разблокирует память, точно кустистые валенки на даче бабушки.
Ну и на потом, на конец фестиваля, откладываю персональные признания в любви к нескольким работам. Оправдывающим художественный труд в турбулентное время, даже так.
Сходите потом, посмотрите.
P.S. На днях, говорят, можно будет, назло иноагенту Дмитрию Быкову, благодаря кусочку кусочка этой проги убедиться, что зумеры перетанцуют и «темные двадцатые», и его милость. Вернусь с этим.
Каждый, каждый, всякий фильм тут прекрасен, сообщается с другими воздушно-капельным. Что не разрыхляет современность, то разблокирует память, точно кустистые валенки на даче бабушки.
Ну и на потом, на конец фестиваля, откладываю персональные признания в любви к нескольким работам. Оправдывающим художественный труд в турбулентное время, даже так.
Сходите потом, посмотрите.
Telegram
Beat Film Festival
В этом году «Док Индустрия» пройдет с 5 по 14 июня в рамках фестиваля документального кино Beat Film Festival при поддержке нашего партнёра — фонда V–A–C. И мы рады представить вам фильмы, прошедшие чуткий отбор программного комитета.
Программа этого года…
Программа этого года…
❤15🤩5❤🔥1
Простофиля Ларс дожил до 70 и обнаружил, что миру он, кажется, впервые нужен больше, чем самому себе.
При Паркинсоне застывает лицо, дрожат руки, барахлят мимика и моторика. Когда профилактика добра и зла у тебя завязана на нездоровой эгоцентрике, а ей перекрывает все выходы болезнь — это страшно. Надежду стоило бы потерять, не будь этот мужик стойким борцом с собственной тотальной несвободой.
Потому что когда Триер запер болезнь в совершенстве — получилась «Нимфоманка». Панорама межвидовой борьбы творчества с разумом, стихии с пунктуальностью. Гений фон Триера — в его чистом и свободном изумлении перед метаморфозой капитана Ахава, превращенного своей погоней за Моби Диком в монстра.
На протяжении десятилетий Ларс разыгрывал разные оттенки шока, которым вдруг — когда садятся телефон и наушники — награждает уединение с собственным рабством.
В придурковатой комедии «Самый главный босс» Ларс периодически обращается к зрителю, отражаясь в стеклянных окнах, стоя с камерой в люльке для мытья небоскребов. Наблюдая за мельтешением офисных тараканов как бы извне — или посмеиваясь над собой, горе-демиургом, вынесенным за регламентированную трудовым кодексом и правилами приличия норму? Ему, гнусавящему анти-комедию, положение «свободного художника» кажется ущемленным паче статуса айтишника.
Манифест «Догмы-95», отказ от него, шутка про Гитлера, нелепый видео-анонс о поисках девушки и фанатизм от Тарковского — не столько цепочка провокаций, сколько неудобные формы преклонения. Перед синефилами, уставшими ждать оседлавших новую волну выскочек; перед обществом, призывающим благоразумных классиков; перед фанатами, меркантильно фапающими на парвеню; перед зумерами, требующими спрессовать иронию и искренность во что-то одно; перед гигантами, с чьих плечей удобно поплевывать в вечность.
Экстравагантный провокатор, анфант террибль европейской культуры — конформист?
Нет. Первый и, может быть, единственный художник в этом проклятом технической грубостью искусстве кино, который выбрал раболепие, как форму самоосвобождения. Настолько глубока его молитва в адрес сразу и добра, и Бога, и идеалов формы и содержания, и низости, и небесных колоколов. Настолько задержалась в его рту, что застоялась. Превратилась из индульгенции во взрывпакет.
Всего то и хотелось — вымолить для человечества Меланхолию. А мы ее благополучно проспали и проснулись в доме, который построил Джек. Потянулись мансардой, вздохнули карнизом и всосали — из микроволновки в легкие — кровь. Нам надо новый фильм Ларса, рабочее название которого «После», чтобы вообще заметить — а не потерлись ли нами тогда, в шалаше с Данст, Генсбур, Спурром, уставшие планеты?
Долгих тебе молитв перед пропастью между тобой и нами, Ларс фон Триер.
При Паркинсоне застывает лицо, дрожат руки, барахлят мимика и моторика. Когда профилактика добра и зла у тебя завязана на нездоровой эгоцентрике, а ей перекрывает все выходы болезнь — это страшно. Надежду стоило бы потерять, не будь этот мужик стойким борцом с собственной тотальной несвободой.
Потому что когда Триер запер болезнь в совершенстве — получилась «Нимфоманка». Панорама межвидовой борьбы творчества с разумом, стихии с пунктуальностью. Гений фон Триера — в его чистом и свободном изумлении перед метаморфозой капитана Ахава, превращенного своей погоней за Моби Диком в монстра.
На протяжении десятилетий Ларс разыгрывал разные оттенки шока, которым вдруг — когда садятся телефон и наушники — награждает уединение с собственным рабством.
В придурковатой комедии «Самый главный босс» Ларс периодически обращается к зрителю, отражаясь в стеклянных окнах, стоя с камерой в люльке для мытья небоскребов. Наблюдая за мельтешением офисных тараканов как бы извне — или посмеиваясь над собой, горе-демиургом, вынесенным за регламентированную трудовым кодексом и правилами приличия норму? Ему, гнусавящему анти-комедию, положение «свободного художника» кажется ущемленным паче статуса айтишника.
Манифест «Догмы-95», отказ от него, шутка про Гитлера, нелепый видео-анонс о поисках девушки и фанатизм от Тарковского — не столько цепочка провокаций, сколько неудобные формы преклонения. Перед синефилами, уставшими ждать оседлавших новую волну выскочек; перед обществом, призывающим благоразумных классиков; перед фанатами, меркантильно фапающими на парвеню; перед зумерами, требующими спрессовать иронию и искренность во что-то одно; перед гигантами, с чьих плечей удобно поплевывать в вечность.
Экстравагантный провокатор, анфант террибль европейской культуры — конформист?
Нет. Первый и, может быть, единственный художник в этом проклятом технической грубостью искусстве кино, который выбрал раболепие, как форму самоосвобождения. Настолько глубока его молитва в адрес сразу и добра, и Бога, и идеалов формы и содержания, и низости, и небесных колоколов. Настолько задержалась в его рту, что застоялась. Превратилась из индульгенции во взрывпакет.
Всего то и хотелось — вымолить для человечества Меланхолию. А мы ее благополучно проспали и проснулись в доме, который построил Джек. Потянулись мансардой, вздохнули карнизом и всосали — из микроволновки в легкие — кровь. Нам надо новый фильм Ларса, рабочее название которого «После», чтобы вообще заметить — а не потерлись ли нами тогда, в шалаше с Данст, Генсбур, Спурром, уставшие планеты?
Долгих тебе молитв перед пропастью между тобой и нами, Ларс фон Триер.
❤17👏4
Между пальцами, печатающими год назад дурной сон, по сюжету которого в России остался последний белоснежный ПНД и тот — для Р. Михайлова,
и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит»
один локтевой сустав.
Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество.
«Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой».
И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой.
Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны.
На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты.
Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками.
А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы.
Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан.
Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка.
Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы.
Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно».
Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть.
И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.
и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит»
один локтевой сустав.
Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество.
«Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой».
И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой.
Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны.
На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты.
Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками.
А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы.
Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан.
Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка.
Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы.
Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно».
Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть.
И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.
❤12
Ивангай снял первое видео в 10-м классе. Певец Шарлотт полюбил историю, посмотрев «Властелин колец» в младшей школе. Бог создал венец творения аж на 7-й день.
А яблоко, которое упало на голову Ньютону, братья Кравчуки догрызли вот только что.
(Не смотрел «Коммерсанта» потому что едва ли не все знакомые, чьему мнению я доверяю, разглядели там романтизацию тюрьмы, а я скучаю по однокласснику, который «претендует на звание» самого молодого человека в России, получившего пожизненный срок)
Скрин из экстремистской соцсети
А яблоко, которое упало на голову Ньютону, братья Кравчуки догрызли вот только что.
(Не смотрел «Коммерсанта» потому что едва ли не все знакомые, чьему мнению я доверяю, разглядели там романтизацию тюрьмы, а я скучаю по однокласснику, который «претендует на звание» самого молодого человека в России, получившего пожизненный срок)
Скрин из экстремистской соцсети
❤20
Двадцатые светлеют, иноагент Быков смурнеет, город уже не столько Китай-, сколько -сад.
Колонка гражданина писателя заставила поделиться этим фрагментом — где зумеры, да, и с фоном в виде/роли полиции могут быть подлинными. Жить, бесстрастно игнорировать чужими бинокулярами спертый воздух. Дышать.
Фильм покажут на Бите, т.н. «нефоры» покажутся если и чужеродными, то как мыши гора. Спасибо Юлии Гуськовой за фрагмент и трогательный комментарий.
Пусть молодость говорит за себя.
Колонка гражданина писателя заставила поделиться этим фрагментом — где зумеры, да, и с фоном в виде/роли полиции могут быть подлинными. Жить, бесстрастно игнорировать чужими бинокулярами спертый воздух. Дышать.
Фильм покажут на Бите, т.н. «нефоры» покажутся если и чужеродными, то как мыши гора. Спасибо Юлии Гуськовой за фрагмент и трогательный комментарий.
Пусть молодость говорит за себя.
❤13