Как ты он нежный, сладко-рукотворный, потягивающийся в кровати, как вторая «А» в имени Авраам, в два часа вмещающий страсть к ручным обезьянкам, феминизм и канву готического романа, который, прежде чем оборвется ничем, закончится маникюром перед свиданием со смертью.

Как мы он сам себе не вполне нравится,
собран из несовпадающих элементов
окружающим кажется излишним, рассыпается в чужих руках,
обречён на провал
и вечность
и бегство.

На ММКФ состоится первый в России показ «Записной книжки режиссера» Александра Сокурова.

Мировая премьера пятичасового хроникального фильма состоялась на прошлогоднем Венецианском кинофестивале.

С учётом великого 94-летнего Кавалье (один из самых моложавых по части творчества авторов 21-го века), «бунюэлевского» (что бы это ни значило) фильма Раду Жуде, непотопляемого Лисандро Алонсо, крэйзи-3D-анимации Дюпьё, «магической фантазии» от ассистента Апитчатпонга Вирасетакула —

Балагов pas le meilleur.

Ушел Виктор Орбан.

В венгерском документальном фильме «Кикс» (2024) молодёжь удирает от его политики на скейтах. Политика эта юностью понимается просто: курс на антиамериканизм, национализацию, консервацию. Ну, можно отпремьерминистрить всё, кроме MTV.

Когда тебя выселит из родительского дома голос в телевизоре, ты замуруешь веки патчами C1RCA, купишь на рынке паленый лонгслив Fallen и попрешься отвоевывать улицы у орбанизации.

Режиссер Давид Микулан уже в 2012-м, посреди типовой застройки, разучивает нолли. Снимает с рук свои трюки. В кадр пролезают борзые младшеклассники. Самый задиристый шкет так доконал камеру, что та за ним гналась 12 лет.

Санья растет на глазах зрителя. Объектив ему на вырост, в отличии от тесной квартиры, где большая семья и маленькость холодильника. Режиссер годами заходит за Саньей, чтобы вынести наружу запахи лука и разочарования.

Мальчик хочет встать на скейт. Он торопит, дергает за край кадр, застывший на невыданном соц. пособии, превратившемся в бутылку водки. По глазам ребёнка видно, что логику такого материала — честного и жестокосердного — он не принимает.

Санья растет. Манера съемки Давида тоже, но с запозданием. Камера, пустившись, опять же, в погоню за случайным героем, с трудом учится не барахтаться при смене фокусного расстояния. Изображение учится не покрываться пикселями, когда его расчесывает коммунальная тьма-тьмущая.

Ручная камера расплескивает витальность, когда режиссер-оператор, шатаясь вправо-влево, набирает её до краев. Это он пытается поспеть за подростком-скейтером, аппликацией на руинах — картонных — соцблока.

Когда Санья добирается до 20-ти лет, когда его характер окончательно кривят детская травма и уголовное дело за поджог — камера неожиданно встаёт. Статуарность — её реакция на движение героя на край ночи. Там и обретенный нацией особый статус в Европе, и недоедание.

Взросление — бич Божий, если деревянная лошадка не поддерживает зад во время первых вылазок на будапештские рампы. Если коленку дробит не первый запоротый хиппи-джамп, а мраморизованный известняк на Виа Долороса.

Орбан ушел потому что даже Холден Колфилд иногда хочет поменять на Айфоне обои.

Есть такой народ, который я люблю. Звукорежиссеры.

Их все, как правило, любят, лелеют, желают. А они себя чувствуют пленниками кинопроизводства, да и вообще — мнутся.

Вот поэтому очень рад, что Костя Червяков нам рассказал о работе над «Записной книжкой режиссера» Сокурова. О том, как А.Н. его просил «услышать новогоднюю ёлку», о том, как звукорежиссер может прочувствовать «разбросанные культурой камни». О синтезированном звуке заклинания «Люмос», который заставляет мастера арт-хауса звучать в одной тональности с бэкграундом миллениалов.

Отдельное удовольствие — экскурс Кости в его работу над хуциевской «Невечерней». Они с Андреем Натоцинским, Али Хамраевым и Наумом Клейманом действительно обнаружили перед собой трёх Лазарей — Марлена Мартыновича, Антона Павловича и Льва Николаевича. Те, вроде как, живы и без наших молитв, но пространство их встречи облагородила именно команда стяжателей, вытянувшая «Невечернюю» из небытия.

А вообще Константин — одно из лиц нашего будущего кино, одной из его ветвей как минимум. «Гнездо из бумаги» могло всех в этом убедить. «Записная книжка…», уверен, упрочит это впечатление.

Приятного прочтения.

В секцию специальных показов на ММКФ добавили докудраму Марианны Киреевой «Почему плывет "Броненосец..."?».

Согласно синопсису, фильм, приуроченный к столетию «Броненосца "Потемкин"», «пробует ответить на разнообразные вопросы по поводу феномена прославленной киноленты». Одну из ведущих ролей в картине исполнил супруг постановщицы, киновед Евгений Марголит.

О предыдущей картине Киреевой — игривой докудраме «Улыбнись!», где о своей карьере и судьбе режиссер Фридрих Эрмлер рассказывал голосом того же Марголита — для нашего сайта писал Сергей Кулешов.

Я бы вчера мог быть на ММКФ. Или на «легендарном андерграунд-показе фильма "Паша Техник. За кем стоит андерграунд"». Или в Светлогорске, чтоб Вл. Мединский мог распять меня на тевтонском кресте с герба города. Или в ресурсе.

Но добрался только до этой грустной очаровашки. 7 минут мультимедийного расставания с детской мечтой стать «ментом». Костлявая анимация дает возможность посмотреть на угрозыск как с горшка, так и — мельком — из толпы на Пушкинской площади. Услышать лозунги про «детей ментов», обжечься.

Событийный ряд — омонимы, жаргонизмы, "десятка" из синих палок, синие посиделки из архивов. И папа — который не «стакан портвейна», а супергерой без скоросшивателя.

Ни грамма наглости, никакого ёрничества. Полюбовно со зрителем.

Хорошее кино.

Погода настолько нагуляла воображение, что я ни разу не одернул руку Романа Михайлова, опять потащившего в свой эзотерик-гезамткунстверк.

Последовательный хейтер, я выскользнул с пресс-показа фильма «Песни джиннов», чтоб не дай бог не напороться на взгляды коллег. Боялся, что в кой то веки внятный и художественно состоятельный гимик Романа мало кому зашёл. И все опять скажут, что этот (я) конченный сноб просто против ветра свистит.

Как я понял, вышло плюс-минус так. Очередная вылазка Михайлова в Варанаси дала выход хмыкам, усталости, скуке критиков. А мне показалась внеочередной.

Режиссер всех предупредил перед показом, что картина будет «сложной». В то же время, на уровне формы, темпоральности, работы с пространствами и нарративом, «Песни джиннов» — это первый в его кипучей карьере ФИЛЬМ. Здесь есть целокупность, которую Роман образца прошлых работ заразил бы дизентерией (инъекция разжиженным «Читосом» вместо цветофильтра в «Жар-птице» как один из примеров). Здесь есть монтажная грация, которую Михайлов до того приносил в жертву — жаль не ножницами — эксперименту. Есть какая-то направленность у энергии непрофессионалов, кастующей не неловкости или скованность, но подлинность, дие(ге)тическую, чувствования.

Сложность, кажется, в том, что режиссер впервые не бежит от ФИЛЬМА, как, простите, к дыму на гхатхах. Когда человек, вечно мерцающий на сферической границе всех медиумов, невольно признает, что ему ТРУДНО снять ФИЛЬМ — это уважаем. Когда скромно называет «сложностью» попытку хореографировать любовь, смерть, проницаемость реальности для КИНО — это круто.

Уважаем желание СОБРАТЬСЯ.

Михайлов умудрился свой микро-косм — от него не убыло ни детальки, даже джинн занял причу у Эйдельштейна пока тот «Мистер Смит…» — инкрустировать кинематографическим качеством.

И теперь круто курсировать по его снам и фантазиям без компаса, раздражения, лапидарности. Потому что греза, кошмар — рамочные конструкции. Красивые в своей конечности.

Есть две линии атаки. То ли у Антона Бильжо в «Выготском» «слишком безопасный режиссерский метод». То ли стиль «сумбурен» и «не артикулирован».

Подозрительно лихо фильм прозревает обе. Т-щ Корнилов, директор института психоанализа в первой половине 1930-х, из-под усов Владимира Мишукова громит психоанализ же, фрейдизм и все, что справа и слева от марксистской диалектики. В ответ г-н Выготский, гений и второплановый гражданин 1930-х, щурится на него глазами Сергея Гилева и устраивает ревизии сперва школ-интернатов, затем — слепых пятен собственной памяти.

Вместо того, чтобы напороться на гвозди — мутнющей артухи или форматного байопика (а-ля золотая коллекция фильмов про учёных из тех же 1930-х) — Бильжо проскальзывает по самой кромке. Монтажные элипсы поверяет то советским канцеляритом, то мечущимся по цветастым фракталам сознанием ребёнка. Эпоху приращает к модусу «всегда», умудряясь и коммуналку, и гипнотические рывки героя в начало века делать вещественными, осязательными. В фильме о Выготском не могло обойтись без сенсорики.

Некие российские студии превращают арт-мейнстрим в формулу, и худ-пост даже не успевает снять все бирки с Ralph Lauren, в котором актер-звезда заступает в кадр на роль lower middle class. А в «Выготском», напротив, к балансу между внятностью и экспериментом обязывает сама фигура героя.

Внятного, но не чурающегося наукообразности. Задыхающегося в одутловатом советском дискурсе — и превращающего коридорный официоз в игровую площадку. Он не опускается до панибратства с детьми, зато соратниками по их баловству делает, скажем, Сергея Эйзенштейна и Сабину Шпильрейн.

Кстати, про последнюю. Госпожу эту, ученицу-любовницу Фрейда и Юнга, принято выписывать то оторвой, то карьеристкой. Кино не сподручна выпуклость, жестокость Кроненберга к прототипу оправдана. А по мне так удачнее здешний образ, образ гарпии-стахановки, которую уже переехал пломбированный вагон, но ещё не окончательно проглотила уравниловка. Битву с последней проиграл гуманитарный проект Выготского.

Кстати, о нем. Интернаты выписывают детишкам «путевки в жизнь» по тем же ценам, что и в конце прошлого десятилетия: стругай, храбрись, сноси побои. Электрификация, правда, приказала долго жить, так что в отсутствии новехонькой утопии учись смотреть на тысячу ярдов. Травматикам — окопы, мирной жизни — кукиш с маслом.

Разумеется, в эти «разговоры о важном» реплики Выготского могут прокрасться разве что случайно. Но изнутри карательной психиатрии и расчеловеченой агенды идея — о ведущей роли игры в процессе детской цивилизации — набухает. И, порвав пуповину пропаганды, становится общим местом спустя долгие-долгие годы. Чтобы опять быть маргинализованной очередной социальной катастрофой.

Выготский злободневен, как его не закавычивай. Фильм Бильжо, не якшающийся со зрителем, не пытающийся быть удобным, сохраняет ясность. Он эквивалентен своему герою.

Как бы мне не было страшно, что финальный разухабистый танец Гилева (это, мб, его лучшая роль ever) разойдется на эдиты, это было бы полезно. Пусть не обойдется без отсекновения контекста — строй втаптывает визионера в эдемский сад, «город золотой», эрзац Чевенгура, не важно, — но этой пластике нужна свобода. Помните ведь, что игра — основа развития? Значит, наверно, меметичность может привести публику в кино, которое, в свою очередь, перехватит зрителя у рилсов. Чтобы психика обнаружила на большом экране самое себя сквозь окрестное доктринерство.

Кстати, Выготским — выготское. То есть быть лишними, существовать вопреки умертвиям.

Помните об этом, когда свои, может и скромные, но цельные и живые нарративы тащите сквозь строй вышколенных лозунгов и лапидарных виршей, сныкавшихся под аватарками с рекламой российских некро-сериалов.

Кстати, Выготские — всегда некстати.

А, еще Сокуров.

Расстроился было, что не ухватил билет, не попросил заранее пригласительное. А потом подумал: мне может и нужен этот фильм, я ему — нет. На пять часов хрона к вечеру и без моих пяти копеек наберется перипатетики. Да и нужны ли режиссеру провинциальные критики с куцым инструментарием? Зритель с открытым сердцем точно нужен, большое счастье, что у огромного художника он есть.

Чего хотелось, так это дать слово звукорежиссеру картины Косте Червякову. Вроде вышло)

Пошёл смотреть короткие метры! Им тоже вряд ли пригожусь, но не зря же натер язык существительным «МОЛОДОСТЬ».

«Машенька» Валерии Гайи Германики — дабл-фичер к недавнему «Емельяненко». Не обошлось, конечно, и без той же оторопи, в которую вгоняет реакция зрительного зала. Про фемистокловый поход на спец-показ «Емельяненко» можно тут почитать.

«Машеньку» смотрел на пресс-показе, то бишь публика вокруг была благодатная и благодарная. И снова режиссерский талант провоцирует старую добрую русскую традицию угарать над забулдыгой. Не зря документалисты-киношкольники на первых курсах устраивают облавы на уличных «синяков». Киногеничненько-с. Меметично впридачу.

В новом фильме Германика сперва проникает в палатку, в которой бездомные могут дневать (пока трезвые). У местного активиста Эдика, на которого особливо заглядывается камера, из мест жительства только ПТСР, завоеванный на Донбассе в 2014 году. Разлинованный его морщинами крупный план, развязывающий язык алкоголизм, истории с «передка» — готовые ингридиенты для социальной драмы.

А потом в Эдика влюбляется Маша, продюсер фильма. А потом пускает его в дом. А потом ждёт его, беременная, по ночам. А потом, когда над очередной самоволкой виснет стигма «насовсем», Ваня, сын Маши, давясь слезами, сообщает оператору: «И все равно… что бы он ни сделал… как бы себя ни вел… я буду хорошо к нему относиться».

Мы все Ваня.

Если Емельяненко все прощалось за спортивные заслуги, то Эдик, после каждого разговора о войне ныряющий в бутылку, — действительно неплохой парень. Если не квасит. Какая-то сила, не один лишь «зелёный змей», толкает его из разу в раз на улицу. Внутренняя неустроенность обручается со внешними обстоятельствами — и вот причесанный, приодетый мужчина мутирует обратно в оторванный ломоть.

Мы все Ваня. Потому что эта сила на наших глазах запустила вегетативный криз, вырастивший поколение безотцовщины, построивший на месте эмпатии заброшенный продуктовый ларек с выбитыми стеклами. На осколки худо-бедно лепят жвачки за 5 копеек — это психотерапия, — а прилавок иногда снабжают «Твиксом» — это соц. пакет, — где под фантиком пустота на месте второй палочки.

Мы все Ваня. Чей отчим, вчера пусть придирчивый, но заботливый, сам играющий в салки и не мешающий другим играть в «Майнкрафт», завтра собой не будет. Узнав нирвану — не узнает ребёнка, застывшего в полуметре от него, прошамкает за новой бутылкой. Это еще относительно благополучный исход. А если зубыточины, оплеухи, обвинения в том, что ты уродился уродом, идиотом, неблагодарным?

Эдик — это государство. Все сразу, любые, каждое.

И дай Бог, чтобы, как главный герой в финале фильма Германики, оно встречало сочувствием и участием родовые муки вверенной ему страны. А первый крик ребёнка, беспомощный как глас народа, — улыбкой и любовью.

Такая вот штука.

Через пару часов опубликуем первую часть ответов на анкету, здесь поделюсь тоже.

Когда влюблялся в фильм Наташи Лютик "Маленькая частная собственность" (скоро будут поводы о нем поговорить), не думал, насколько точно и само название, и форма картины описывают экспериментальное кино как таковое.

Ведь что такое экспериментальный фильм, если не маленькая частная собственность автора, которую тот заботливо, часто при посредничестве кураторов и критиков, знакомит со зрителем?

Спасибо всем, кто принял участие в этом анкетировании. Буду точечно благодарить каждую неделю.

Первая часть анкеты вышла.
Спасибо Глебу Пирятинскому, Александру Зубковскому, Федору Папину, Евгению Майзелю.

На «Пилигриме» вышел фильм Вани Толстого «Быть Виктором Пелевиным. Кем-кем?».

Культовый диплом выпускника мастерской С.А. Соловьева с Гелой Читавой, пытающимся перестать быть Шультесом во благо черных тишейдов. Ну вот захотел 40-летний таксист стать Пелевиным, и? Приехали.

В кадре — бережливые ладони дорогого Ю. А. Файта, беретка на Стасе Толстой, футболка «Балтика» на Сергее Двойникове. Фирменный длинноухий шарф на моем мастере В. М. Марусенкове. Портал в хлопчатобумажный 2020-й, который от нас отказался.

Здесь вещи, забычкованные чувством юмора режиссера, живут по своим, отдельным от людских, законам. Здесь и дворы-колодцы, и коммуналки, и падики — жертвы божественного фандрайзинга, приспособленные только для жизни с набитым рофлами ртом. А анемичный главгерой, в отличии от ни на что не годных окружающих, приспособлен для ничего. С таким даром можно выпутаться даже из жизни.

Завтра выходит новая книга Пелевина. Никто не верит, что ему самому не насрать. Выдавил из себя что-то там про остров Эпштейна и какую-то нелепую карикатуру на Галковского.

Посмотрите фильм и ощутите, что быть — «Кем-кем?» — никем подчас благороднее и угарнее, чем В(еликим).П(исателем).

P.S. Ваня, снимай кино!

25 апреля в 14:00 Кинопрограмма к выставке «Архетипы авангарда» продолжится фильмом Бориса Барнета «Окраина»

 1914 год. В охваченную стачками рабочих, но все же мирную жизнь окраины царской России врывается известие о начале войны с Германией. Вместе с тысячами солдат на фронт Первой мировой уходят сыновья сапожника Николай и Сенька. Вскоре в городе начинают появляться пленные немцы. Для большинства обитателей города они олицетворяют собой зло.

Фильм представит киновед, кинокритик Сергей Кулешов.

📽️Фильм демонстрируется с 35мм киноплёнки.

«Окраину» я до сих пор считаю одним из лучших фильмов мирового кино» - Геннадий Полока.

Фильм был отмечен на Биеннале кинематографических искусств в Венеции в 1934 году.

Вход по бесплатным билетам, которые можно получить в кассе Инженерного корпуса за 30 минут до начала сеанса.

Старые добрые, древние злые новинки кинопроката.

— Остроумный и уязвимый Триер, послеповато-зоркий; в «…Джека» влезло всё, даже отсутствие любви;

— Лив Ульман и Биби Андерссон внутри монохромного бергмановско-нюквистского изображения, проглатывающего фьорды, взгляды, облака выдохнутого скандинавского воздуха, тревожный сигаретный дымок;

— Катрин Денев в болотной ряске греха позволяет Бунюэлю выбивать из себя оргазмы кнутом;

— Один единственный фильм-современник, в котором сектантские хоралы о «женской силе», эмансипации через хай-фешен и заговорах на матча-латте заставляют картину отключить климат-контроль и превратиться в оживший памятник амазонкам авангарда.